Пасифик
Шрифт:
Я не позволю! Не позволю!
— Айзек! Ради бога! Назовите…
— Кто… здесь?
Чьё же имя он хотел услышать? Браслет исходил возмущённым безголосым жужжанием: бухгалтер-чучельник в Штайнбрух-хаусе желал узнать, как продвигаются дела. Интерком пока молчал, но вызова Рауша стоило ждать с минуты на минуту. Время, время… Внутри шумела река, несла, бурля и подпрыгивая на перекатах. Хаген стиснул зубы, застонал. Что-то сделать? Но что? Он вспомнил жест Улле, и, сдвинув жёсткую крахмальную складку, по-хозяйски, как завоеватель,
Это простое и, в сущности, безобидное, действие произвёло эффект, сравнимый с замыканием электрической цепи. Ослепительная вспышка, металлический «чпон-к» — и Хаген вскрикнул, а вместе с ним — грубо пробуждённый доктор Зима.
— Кто? — спросил он яростно, начиная привставать на локтях. Стойка нагнулась и зазвенела, инфузионный аппарат истошно запищал — сработал датчик давления. — Кто? Кто… это?
Вот он, последний шанс! Уж точно — самый последний…
— Вернер, — сдавленно выпалил Хаген, почти теряя сознание. — Вернер!
И — не веря — почувствовал, как мягко, почти нежно отпустили его пальцы. Выдох — скольжение волны вслед за отливом. Недовольно скрипнул диван, вновь принимая вес отяжелевшего тела.
— Вернер? — прошептал Кальт.
Хаген не видел, изменилось ли его лицо, но и с зажмуренными глазами мог представить, как совместились фрагменты, подарив разбитой маске так недостающую ей симметрию. Вдох и выдох, тишина, тишина…
Доктор Зима не сказал «виноват». Он выразился иначе.
— Увлёкся, — сказал он тихо. — Эрвин, я, кажется, опять…
Он вздохнул и замер, будто ожидая решения или, может быть, приговора. Трясущимися руками Хаген поправил катетер и взялся за горло, пережимая крик. Другая физика, другая логика… Безумная снежная логика, за гранью живого, человеческого понимания.
— «Блицштраль»?
— Узкое место, — шепнул человек, укрытый темнотой, как одеялом. — Нужно демонтировать. Все интересуются. Очень опасно… Очень!
— Я демонтирую. Но мне нужен доступ…
— Конечно, — сказал Кальт. Его голос опять звучал чётко, деловито. — Возьмите блокнот. Придётся кое-что записать. Или запомните так?
— Я лучше запишу, — сказал Хаген.
***
Он писал, царапал грифель, а воздушный корабль уносил тучи к западу. Илзе смеялась, стоя на крыльце, поправляя вязаное крючком меховое оперение, и блистательный Франц выстукивал марш по крышке бардачка, дожидаясь пока хлопнет дверь Коричневого дома. «Что-то ты невесел, солдат». Да, я невесел. И если бы можно вернуть, то я бы вернул, вот именно в тот момент — сфотографируйте промельк солнца! И если есть Пасифик, то пусть себе и будет, далёкая благословенная земля, отмеченная на многих картах…
— Карта. Тяните карту.
Расстегнув ремешок часов, он вытянул блестящую полоску и положил обратно холодную, тяжёлую руку с синими взбухшими венами. «Это происходит не со мной, — опять подумал он. — А с кем-то другим».
— Вы меня ненавидите? — прошептал он.
Тишина. А потом:
— Ерун… как я… того, кто меня формиро…вал?
Кальт улыбнулся,
— Устал, — сказал он вдруг, зевнув и смутившись — всё так же, не открывая глаз. — Простите меня, Эрвин… вы позволите? Я буквально пять минут…
— Спите, Айзек, — деревянными губами произнёс Хаген. — У вас каникулы.
Второй флакон был почти на исходе. Третий, прохладный конус, отсвечивал чернильным боком. Хаген проверил автоматическое переключение, снизив скорость на две единицы, добавив совместимые компоненты — релаксант и анальгетик. Час. Возможно, меньше.
Я должен ускориться!
Вспомнив предупреждение, он отыскал в шкафу защитный костюм — лупоглазый шлем, высокие перчатки. Посмотрел назад. Сгусток темноты в кресле-сугробе подмигнул мёртвым синим огоньком: тотен-братец охранял своё наследство. Хаген снял китель, свернул и осторожно положил на самый край и сам сполз туда же, оказавшись в опасной близости от скрюченной кисти, мерно сгибающей невидимый эспандер.
— Мне жаль, — сотрясаясь от подавляемых рыданий, шептал он снова и снова. — Мне жаль! Айзек, мне жаль, мне так жаль…
И, словно откликаясь на знакомые позывные, лежащий на диване человек повернул голову и шевельнул губами, заканчивая сухо и методично, как привык заканчивать всё на свете:
Жаль… Но ютиться в темноте угрюмой
Бесцветных норок нам еще придётся,
И дни придётся дергать, будто струны.
А время незаметно проберётся
В те комнаты, где печка треск разносит,
Где мы стоим у запотевших окон
И смотрим в пустоту дворов напротив.
______________________________________________________________________________________
[1] по одной из легенд святой Николай подбросил в дом бедняков три золотых яблока через дымоход. Так и было положено начало традиции дарить детям подарки на Рождество.
[2] Здесь и далее Кальт цитирует стихотворение Georg Heym "Der Winter" (в переводе Н.Кульчицкой)
Глава 34. Вернер
Когда он добрался до Куба, на часах было пять-сорок пять.
Стенная панель отошла, и он спрыгнул в развал пустоты, как будто ухнул в бездонную пропасть. Пропасть мягко спружинила. Качнувшись в ответ, Хаген переступил с ноги на ногу, затравленно оглянулся…
И вдруг обнаружил, что путь уже завершен.
Он стоял посреди огромного зала — ангар или эллинг — в окружении гибких, без устали перемещающихся квадратов дрожащего света. Полупрозрачные пятна двигались непрерывно, вычерчивая сложный маршрут по полу и потолку. Откуда исходил этот свет? Стреловидный проём окна был полностью затянут слюдой, лишь наверху, в осколке чернеющей стали подмаргивала яркая точка.