Пасифик
Шрифт:
Инженер продиктовал, немилосердно растягивая буквы, словно не был уверен в способности Хагена без ошибок записать несколько названий улиц.
— И как вам впечатления от Траума, — спросил он с любопытством. — В двух словах?
— Ощущение, как будто в центре города что-то сдохло, и теперь жители коллективно закапывают труп.
— Гм… понимаю, запах. Химический завод?
— А ещё мыловарня, не забывайте. Вы, кстати, знаете, из чего здесь варят мыло?
— И знать не хочу, — жалобно сказал Инженер. — Юрген, вы извините, если бы я мог, то я бы сам…
— Господи, да разве ж я обвиняю?
— Да если бы и обвиняли. Прекрасно понимаю
— Нет у меня никакого настроя! — возразил Хаген резче, чем намеревался. — Глупости вы говорите. В мыслях у меня не было вас обвинять. Просто будьте на связи. Без вас я загнусь!
Выключив коммуникатор, он долго сидел, болтая ногой и бездумно колупая шершавую тёмно-коричневую крышку. Псевдокожа. И совсем не похожа на кожу. Говорят, из кожи они делают сумочки и украшения. А также из зубов. Чтобы ничего не пропало даром. Чтобы не связываться лишний раз с Пасификом. Должно быть, в их представлении Пасифик — богатый купец, вздыхающий от собственной тучности. А Траум, конечно, телохранитель этого купчины, стройный и подтянутый, с безупречной солдатской выправкой и звяканьем шпор. Шпоры… что такое «шпоры»? Шпоры — значит «лошади», но у нас нет лошадей, а я знаю, что их нет и что они такое… откуда?
«Я не хочу, чтобы из меня сделали дамскую сумочку, — подумал он ожесточённо. — Ни из меня, ни из Лидии, ни из кого-то ещё. Хорошо, что здесь нет детей. То есть, плохо, но всё-таки хорошо, потому что они приспособили бы и их — на сумочки, кожаные шлёпанцы, портсигары, ключницы. Влияние Территории, не иначе. Люди не способны к такому зверству».
Внезапно ему остро, до боли, захотелось опять включить коммуникатор и обсудить эту тему с Инженером. Тот начал бы с квохтанья, сожалений о том, что не может помочь, но потом нашёл бы нужные слова или хотя бы нужные междометия. В конце концов, что требуется от собеседника? Уши, сочувствие и согласие с твоей точкой зрения.
А есть ли точка зрения? Очень может быть, что и была. Память как крупноячеистое сито: мука просеивается, на дне остается шелуха и мусор. Проклятая головная боль! Вчера я уехал или позавчера, нужно было спросить. А ведь в следующий раз забуду, о чём забыл.
Дети. А в Пасифике есть дети. Зачатые и рожденные естественным путем, не в пробирке; вот и доказательство, что во всём виновата Территория. Хотя у нейтралов тоже рождаются дети — редко, в виде исключения, но рождаются же. Что это доказывает? Что закономерность кроется глубже, что есть скрытый фактор, возможно, даже принципиально непознаваемый. И если бы я был ученым, то обязательно бы сосредоточился на выяснении именно этого фактора. Всё остальное — чепуха и бред, главное — понять, почему в Райхе не рождаются дети. Если бы я был учёным…
«Но я не учёный, — подумал он с облегчением. — Я шпион. Разведчик под прикрытием. А что делают разведчики? Стараются слиться с окружающей средой, поменять окрас шкурки под цвет прибрежной гальки. Делают то же, что и окружающие. Пьют, едят, работают, развлекаются. На работе я уже побывал, осталось определиться с развлечениями. Байден рекомендовал цирк — играл глазами и настоятельно, настоятельно рекомендовал. И, между прочим, там выступают нейтралы. Возможно, даже дети».
Выходя из квартиры, он тщательно запер за собой дверь. Даже подёргал за ручку, чтобы убедиться, что надёжно закрыто. В подъезде царила мёртвая тишина, только с верхнего этажа доносились призрачные отголоски неумелой игры на синтезаторе.
Перво-наперво стоит наведаться
Снаружи ничего не изменилось. С небес по-прежнему трусил издевательский кашицеобразный снег, и стёкла подъехавшего автобуса сочились крупными ржавыми слезами прямо на окаймляющую борт рекламную надпись — «Райдо: доставим в пункт назначения».
Хочу домой. Боже, как же я хочу домой!
Он чувствовал дыхание Пасифика — морской бриз и клубничную сладость полуденного солнца — и понимал, что это иллюзия. Галлюцинация. Бред. Реален лишь снег, бензиновые пары и вонь мыловаренного завода, планомерно перерабатывающего «лишних людей».
— До конечной без остановок, — предупредил кондуктор. — Корпоративный рейс. Вы из «Кроненверк»?
— Я техник, — сказал Хаген. — Старший техник. Неужели не видно?
Автобус тряхнуло. Столб с жёлтой наклейкой медленно поплыл вправо и затерялся в усиливающейся метели.
— Простите, — сказал кондуктор. — Я так и подумал.
Глава 2. Фабрика Человека
Магазин не работал.
Это можно было понять, даже не приближаясь к нему, однако Хаген всё же приблизился и подёргал ручку двери. Она повернулась с жестяным звуком, щёлкнул замок, но двери не открылись. Очевидно, что-то держало их изнутри.
Сквозь пыльное стекло витрины просматривались очертания экспозиции — музыкальных инструментов, развёрнутых друг к другу как на домашнем концерте. Электрический орган соседствовал с ударной установкой, воздевшей руки-тарелки в характерном жесте сдачи в плен, чуть поодаль выгибали деформированные шеи-грифы гитары на кленовой подставке. Склад ненужной музыки.
Хаген обошёл здание, вернулся ко входу и ещё раз пошатал дверь. Безрезультатно. Капли отвратительно тёплого дождя падали на лицо. Одна попала на губу, и он машинально слизнул её, удивившись резкому привкусу железа.
Как насчёт слабого приступа ясновидения?
Наверное, было так: вечер, трень-брень — звенит касса, подсчитывает выручку, тишина, и вдруг — визг тормозов, всё летит к чёрту. Резиновые плащи, перехваченные широким ремнём с пряжкой. А на пряжке, разумеется, зигзаг. И он же — на кобуре, на наплечной повязке, на нагрудном кармане. «Пройдёмте?» На два счёта, слаженно, без лишних движений. Они умеют проворачивать такие дела без лишних движений, никто не возмущается, никого нет.
Никогда.
Никого.
Нико…
Шорох за спиной застал его врасплох. Ещё секунду назад он был уверен, что улица совершенно пуста, но это, разумеется, была иллюзия. Траум наблюдал за ним сквозь слепые, зашторенные окна, и взгляд его не сулил ничего хорошего.
Так-так.
Он обернулся, ожидая увидеть чёрный фургон внутренней службы, но обнаружил лишь одинокого велосипедиста, притормозившего у кирпичного входа в подвал-бомбоубежище. Синий блестящий дождевик скрадывал очертания фигуры. Велосипедист чего-то ждал, и Хаген ждал тоже, ничего другого просто не оставалось.