Пасифик
Шрифт:
И Хаген начал.
По мере изложения он мог наблюдать, как внимательное табло собеседника меняет индикацию, отражая переход из режима ожидания в режим загрузки и обработки данных. Ранге почесал кончик носа. Рассеянно пощёлкал по папиросочнице.
— Вы меня удивили, дружище, в самом деле, удивили. В высшей степени. Если вы решитесь… на это самоубийство… Вы понимаете?
— Понимаю. Но вам интересно?
— Ещё бы нет. Весьма выгодное предложение.
— Пока не предложение, — поправил Хаген. — Лишь самая предварительная договоренность. Хотел убедиться, что правильно вас
«Вот так, — подумал он, ощущая холодок в груди. — Основное сказано. Ни шагу назад. Хотя я ещё могу отступить. Возможно, ничего подобного и не понадобится. Но если что-то пойдёт криво или слишком быстро, я попробую прекратить. На каждого из нас есть поводок, найдётся и на Кальта».
Он представил зубчатые колёса, цепляющие друг друга в неукротимом стремлении передать движение. Тронешь — затянет. Его, меня, всякого…
Если понадобится, я трону.
— Думаю, что смогу вам это устроить, — сказал Ранге. — Надежный контакт, гарантию того, что информация поступит к райхслейтеру, минуя промежуточные звенья. Но Улле не терпит бездоказательности. Нужны документальные подтверждения. Возможно, микрофильмы…
— Безусловно, если я обращусь к вам, то соберу документы. Меня интересует реакция Лидера.
— По слухам, — а вы же понимаете, я работаю в основном со слухами и сплетнями, — он очень нервничает, когда кто-то игнорирует его настоятельные просьбы. Не говоря уже о прямых приказах. Если вы докажете, что работы по прикрытому проекту ведутся, более того, ведутся с удвоенной силой, я полагаю, вашего патрона ожидают не лучшие времена. Но Хаген! Сообщения такого рода имеют не только адресата, но и отправителя. Райхслейтер пожелает знать имя.
— Я назову вам имя, — сказал Хаген, — не беспокойтесь. Простите, Ранге, я бы с удовольствием побеседовал ещё. Осталось так много недосказанного. Например, о погоде. Но за мной следует навязчивая тень. Боюсь, что она уже оклемалась и вот-вот найдёт меня по запаху. Это было бы весьма некстати.
— Да? Вы сказали «оклемалась». А что с ней случилось, с вашей тенью?
— Спорт, — сказал Хаген. — Опасная штука. Гробит здоровье.
Ранге задумчиво покивал.
— Вот поэтому я играю только в шахматы. И в шашки. В поддавки.
— Я тоже играл в поддавки, — сказал Хаген. — И заработал геморрой.
— Вот как? Чем же вы теперь увлекаетесь?
— Танцами.
— Правда? — удивился Ранге. — Глядя на вас, я бы предположил, что вы танцуете как слон в посудной лавке. Вы уж не обижайтесь, но танцор из вас…
«Осторожненько», — предупредила официантка, выгружая горячее. Её порхающие руки показали сольный номер и удалились без оваций, унося грязную посуду.
— Ничего не поделаешь, мой милый, это искусство. Либо дано, либо нет.
— Знаете, пропаганда, — сказал Хаген, — Я тоже так думал. Но мне подсказали, что танец, как и любое движение, — дело практики.
— Возможно, — согласился Ранге. — Я тоже одно время увлекался. И вот, что я вам скажу, Хаген. Главное в танце — чувствовать партнёра. И не запутаться в собственных ногах.
***
Что-то
Эта мысль пришла внезапно, без повода, и завладела его сознанием настолько, что он нетерпеливо заелозил, вертанулся в кресле, выворачивая голову, чтобы посмотреть назад. «В чём дело?» — спросила Илзе. «Ни в чём», — ответил он. — Мы опаздываем». Она послушно увеличила скорость, так что замелькали указатели, бортовой комп издал пронзительный сигнал, а спустя мгновение включилась рация и бесполый голос дорожного контроллера приказал незамедлительно вернуться к разрешённым параметрам.
Ребята были на месте. И не только ребята — на углу, приткнувшись вплотную к стене, дежурил тупоносый черный фургон СД. Хаген представил, что должны чувствовать люди, запертые в Центре Адаптации, день за днём наблюдающие за тем, как сжимается кольцо, пока неведомые службы решают их судьбу.
Съёжившийся и постаревший директор сослался на недомогание и был отпущен под наблюдение врача на квартиру, занятую в соседнем доме, временно превращенном в общежитие. Гостей встречала Марта, тоже ссохшаяся и постаревшая, в бесформенном тёмно-фиолетовом платье с траурными кружевами. При виде Хагена глаза её наполнились слезами.
— Что произошло? — спросил он торопливо. — Что здесь стряслось?
Каменея лицом и подрагивая мускулами, он прослушал сбивчивый рассказ о том, что полутора часами раньше в Центр наведался посетитель. Он коротко обсудил что-то с охраной, обменялся парой реплик с людьми Дитрихштайна, вошёл внутрь и отправился бродить по залам, не пропуская ни одной двери, заглядывая в каждый уголок, трогая поделки и пугая работников и адаптантов странными вопросами.
— Как он выглядел? — спросил Хаген, исполненный скверных предчувствий.
Прекрасно он выглядел. Высокий и статный, в ремнях и скрипящей коже, чистый и бледный как сволочь.
— То и дело улыбался, — сказала Марта. — Вежливо отодвигал нас, как мебель, и улыбался. Я тоже ему улыбнулась. Он был такой приличный, такой мужественный и правильный… как с картинки, — её голос осип. — Даже застенчивый, неловкий от застенчивости. Он спросил: «Чем у вас так пахнет? Капустным супом, что ли?» А потом сказал: «Фрау, вы мне не поможете?» Я ответила: «Конечно» и тогда он сказал: «Видите ли, я ищу героев»…
— Ага, — сказал Хаген и обнаружил, что тоже осип — от бешенства. — Приличный! А он случайно не хромал?
А как же, прихрамывал. И то и дело цапал себя за затылок и морщился, как от головной боли. Тут-то и произошла беда, когда сердобольная Лотти спросила, не случилось ли чего. Тогда он прицепился к ней липким пластырем и всё с той же застенчиво-застывшей улыбкой пояснил, что вот, незадача, повредил ногу, а тут ещё всё навалилось и он хотел встретиться со своим другом и коллегой, техником-солдатом Юргеном Хагеном, и простушка Лотти просияла и выложила, что техник герр Хаген задерживается, но обязательно будет. Он бывает каждый день и сегодня, наверное, тоже. «И где же он задерживается?» — тотчас поинтересовался посетитель. Лотти ответила, что не знает, но вероятно, что по делам, у герра Хагена так много дел…