Пассат
Шрифт:
В городе мертвецы. Их слишком много, поэтому тела невозможно толком похоронить. Ножной ветер, так часто несший навстречу судам ароматы гвоздики и пряностей, теперь несет в море запах этих тел: предупреждение всем людям не приближаться и приглашение всем поедате-лям мертвечины собираться на пир.
Значит, холеру не удержали, подумал Рори. Она пришла, как он и предупреждал полковника с Дэном. Может, они воспользовались его предложением и отправили миссис Холлис с дочерью и племянницей на борт «Фурии», пока еще было время. Однако, вспомнив резкие заявления Дэна, он усомнился в этом. Но ведь Дэн влюблен в Крессиду Холлис, он мог передумать, остыв и узнав правду
Эта мысль вызвала на изможденном, небритом лице Рори мрачную улыбку. Как, наверно, Дэну не хотелось отплывать без него! Но места на шлюпе мало, вряд ли он мог поместить опасного преступника среди взволнованных женщин, вопящих детей, гор багажа, дополнительных припасов и личных слуг, которых пассажирки должны были взять с собой. Дэн вынужден был отказаться от удовольствия лично передать капитана Эмори Фроста в руки правосудия и довольствоваться сознанием, что вместо него это сделает командир «Баклана». Если только «Баклан» не получил предупреждения держаться подальше от Занзибара, пока не кончится эпидемия; а она может продлиться несколько месяцев.
Раз холера началась, ее не обуздать. И не спастись от нее, теперь даже и бегством. Она будет на каждой уходящей от острова дау среди перепуганных пассажиров, станет косить их с той же быстротой и жестокостью, как в трущобах черного Города — или камерах и караульных помещениях занзибарского форта. Рори устало подумал, почему стая бродячих собак открыла ему то, что он должен был понять по крайней мере три дня назад. Теперь понятно, почему камера не убиралась, почему он не получил воды и пищи. Парень, который выносил поганое ведро, должно быть, умер в тот день, когда впервые не появился. Лимбили тоже, наверное, уже мертв — или перетрусил и удрал.
Ночной ветер и бродячие собаки открыли ему, что мертвецы есть не только в городе, но и в форте, а тишина и Неохраняемые ворота означают, что живые разбежались в панике, забыв о своих обязанностях. Но ведь должны быть и другие заключенные. Они все не могли умереть! Или же испуганные солдаты освободили их перед бегством, надеясь, что Лимбили с нубийцем выпустят и его? Эта мысль почему-то казалась более неприятной, чем та, что они все умерли, и Рори не хотел в это верить. Однако по его спине пробежала холодная дрожь, и он понял, что в первый раз за много лет испытывает страх — леденящий, ужасающий страх. Ухватясь за прутья решетки, он громко крикнул.
Голос его жутко раскатился по двору, заставив притихнуть грызущихся собак. Но никто не отозвался, и что-то в отзвуках его голоса сильнее, чем наступившая тишина, говорило о безлюдье, подтверждало первую догадку, что в форте никого нет. Кроме бродячих собак, мертвецов — и Эмори Фроста, работорговца, паршивой овцы, проходимца, который скоро умрет, если не от холеры, то более мучительной смертью от голода и жажды, потому что заперт в одиночестве, и в душной, тесной камере нет ни пищи, ни воды. И нет никого в живых, чтобы принести ему то или другое.
Охвативший его страх сменился Неудержимой паникой. Он бросался на дверь, ушибаясь о неподатливые
Нет оснований полагать, что утром никто из солдат не вернется в форт. Если не похоронить мертвецов, то хотя бы забрать брошенное перед бегством. А если солдаты не вернутся, придут грабители. Смерть и несчастья кормят их, как падаль червей, и распахнутые ворота форта привлекут не только бродячих собак. Рано или поздно кто-то появится, и если нет, значит, он через день-другой умрет медленной смертью, а не быстрой от руки палача. Самый мягкий приговор, на какой он мог рассчитывать — это долгое тюремное заключение; оно могло оказаться гораздо хуже нынешнего, и через несколько лет он, возможно, пожалел бы, что не кончил жизнь на виселице.
Эта мысль утешила его, поскольку даже теперь, когда пересохшее горло и распухший язык предвещали еще худшие муки, смерть от жажды казалась предпочтительней двадцатилетнего или пожизненного заключения. Будь у него выбор, он бы выбрал первое — если только существует возможность выбора. По философии хаджи Ралуба ее нет. Ралуб и большая часть команды слепо верили, что судьба человека предопределена, и ее избежать невозможно: «Что предначертано, то предначертано». Во многих отношениях эта философия удобна, временами Рори жалел, что не разделяет ее. Но вообще он предавался сожалениям очень редко.
В темноте ему вспомнилось много разных случаев из своей жизни. Казалось, стоя на вершине горы, он оглядывается на дорогу, по которой шел. Длинную дорогу, она спускалась в темные низины и вновь поднималась на плато и холмы, но с этой высокой точки казалась радостной и ровной.
Пусть жизнь сдала ему неважные карты, но он играл дерзко, выигрывал и радовался каждому ходу в этой игре!.. Успехи и неудачи, хорошие времена и плохие… Волнения, опасности, виды, звуки и драки в незнакомых портах и затерянных городах… Покойный великий султан и его дружелюбный, слабый сын Маджид. Бэтти и Ралуб. Дэн Ларримор и Клейтон Майо. Джума и Хадир, Зора…
Рори поднял голову и уставился в темноту, пытаясь воссоздать в памяти лицо Зоры и обнаружил, что не может. Вспоминались цвет и черты его, но они не оживали. А она много лет жила в его доме, любила его, была любовницей и родила ребенка — Амру. Он расправил плечи, откинулся назад, коснувшись затылком стены, закрыл глаза и задумался о дочери.
Странно, что единственным наследством, какое он оставит будущему — единственным подтверждением, что он жил на свете — будет ребенок-полукровка, родившийся от рабыни, купленной за отрез ситца и горсть монет. Ребенок, который унаследовал его черты лица и характер, но вырастет без воспоминаний о нем, увидит новый век, будет свидетелем сужения мира, неудержимого роста промышленности и подавления личности, которые он мысленно представлял себе с такой ненавистью, и от которых бежал, как можно дальше.
Если ему и есть о чем пожалеть, то об Амре. Он бездумно зачал ее, отяготил двойным бременем незаконнорожденности и смешанной крови, оставил одну защищаться от жестокости сурового мира. Но теперь беспокоиться об этом поздно. Есть надежда, что она многое унаследовала от него и станет принимать опасности жизни как невысокую плату за радость жить. По крайней мере, он рад, что детей у него больше нет. Во всяком случае, насколько ему известно. Разве что… Да, такая вероятность есть, больше, чем вероятность…