Пассат

Кэй Мэри Маргарет

Рори хохотнул.

— Поскольку Баргаш промахнулся с тридцати ярдов, я не могу считать эту попытку серьезной. Произошло все бездумно, по внезапному побуждению. Видимо, твой братец переживал особо острый приступ злобы и зависти, когда ты плыл мимо его окна. Ему показалось, что другой такой возможности не представится… он схватил находящийся под рукой пистолет и стал палить, но от ярости всякий раз промахивался. Если бы Баргаш заранее планировал убийство, то нанял бы умелого стрелка, а не пытался убить тебя сам — и тогда мы с тобой не обсуждали сейчас этот случай, Ты б отправился к своим прославленным предкам, а я постарался бы убраться как можно дальше от владений твоего преемника. Но стрелок он, хвала Аллаху, никудышный!

— Учти, тогда

было темно, — пробормотал Маджид, оправдывая плохую стрельбу брата.

— В следующий раз может оказаться светло.

— Ты уверен, что будет следующий раз?

— Мы оба уверены.

Султан принялся за кусочек миндальной халвы, чтобы протянуть время, потом, вытерев пальцы салфеткой с золотой бахромой, бодро заговорил:

— Может, промахнется опять; сам говоришь, стрелок Баргаш никудышный. С детства плохо стреляет. Как он §ыходил из себя, когда промахивался! Ему всегда хотелось быть первым во всем. А я никогда не стремился к первенству. Вернее, почти.

Рори сурово сказал:

— Маджид, ты уклоняешься от темы. Что делал в прошлом твой единокровный брат, сейчас несущественно. А вот то, что делает теперь, становится слишком опасным.

— Не более опасным, чем раньше.

— Вот тут, мой друг, ты ошибаешься. Должен с прискорбием сообщить, что Баргаш приобрел средства поднять против тебя настоящий мятеж. И хотя вряд ли он этим многого добьется, в его руках сейчас такие вещи, что он считает себя достаточно сильным для начала военных действий. Так что тебе самое время кое-что предпринять. Разве не начертано: «Если калифов будет двое, убейте одного»?

— Ты предлагаешь его убить? Друг мой, да я хочу этого больше всего на свете. Но как это сделать, если он пользуется защитой чужеземцев? После того покушения на меня я отказывался видеть его и говорить с ним, и что же происходит? В мою гавань приходит тридцати пушечный чужеземный корабль, чужеземный консул и чужеземный командир корабля являются ко мне и заставляют принять Баргаша. Видишь? Мои руки связаны неспособностью этих назойливых европейцев заниматься только своими делами или понять, что Самым надежным и быстрым средством уладить такие раздоры является нож; яд тоже годится, правда, это женское оружие.

— Пуля лучше, — угрюмо произнес Рори. — И он ее вполне заслуживает. Однако я тебя понимаю. Если он будет убит сейчас, поднимется жуткий шум, и даже этот солдафон Эдвардс вряд ли станет на твою сторону.

— Думаешь? — с удивлением спросил султан. — Почему? Добрый полковник не друг Баргаша.

— Да, но твердый приверженец буквы закона. Он поддерживает тебя и не признает никакого другого претендента, потому что твой отец, да будет с ним Мир, назначил тебя своим наследником. Однако если ты убьешь своего брата, поддерживать больше не станет.

— Пожалуй, ты прав. Этот полковник выводит меня из терпения. Ведет себя со мной так, будто он учитель или нянька, а я глупый ребенок, которого нужно учить и журить для его же блага. Он не разделяет моей позиции относительно рабства и ежедневно является с жалобами, что кто-то продает, покупает или держит рабов. Разве моя вина, что в отцовском договоре с англичанами оставлена брешь, через которую любой работорговец может провести свою дау? И что договор разрешает свободное перемещение рабов в моих владениях, не запрещает привозить их на остров и отправлять отсюда? Естественно, это соблазняет тех, кто хочет торговать рабами, потому что, хотя риск велик (как тебе хорошо известно), доходы высокие. Друзья и члены семьи говорят, они были б еще выше, если английского консула привести в более умиротворенное состояние духа. Ему нужно успокоиться, завести жену и произвести на свет много сыновей.

— Это занятие, — сухо заметил Рори, — отнюдь не принесло покоя в твою семью.

Султан одобрительно захихикал над этим намеком.

— Да! Но таков уж, мой друг, арабский характер.

Он с легким: сожалением покачал головой и отправил в рот очередную сладость.

— Нам нужен

сын, и если рождаются только дочери, мы возносим молитвы, отправляемся в паломничества, даем деньги муллам и прорицателям. Если Аллаха удается задобрить, рождается сын, и все радуются. Но одного сына мало, он может умереть в детстве. Поэтому на свет появляется еще один сын, потом еще, и это всегда большая радость. Мать гордится сыном, а отец многих сыновей обладает большим почетом. Да, все счастливы, пока мальчики не превращаются в мужчин, старший хочет стать преемником отца, и с нетерпением ждет его смерти; а когда им становится, братья при поддержке матерей строят заговоры, чтобы в свою очередь стать его преемником. Так ведется уже тысячу лет — чтобы убедиться в этом, достаточно прочесть иеторию сеидов Маската и Омана. И так будет продолжаться, пока на свете существует какое-то место, где нет белых людей вроде этого полковника Эдвардса!

Рори усмехнулся.

— Тогда твоим соотечественникам нужно пользоваться этим всеми силами, потому что времени у них остается немного. Боюсь, это лишь начало, и вы вступаете в ору западного вмешательства. Вскоре все, что ты видел до сих пор, будет казаться визитом доброго дядюшки.

— Эта твоя мысль приводит меня в уныние, — вздохнул султан. — Почему белые считают нужным так обращаться с нами? Захватывать земли, вести ради этого войну — прекрасно понимаю. Но вот другое — нет. Лично я не жду, что они примут мои взгляды на то, что правильно, справедливо или целесообразно, и не хочу ни навязывать белым свой образ жизни, ни думать, что они должны восхищаться им — или мною. Прекрасно вижу, что многие из наших взглядов им не по душе, потому что кровь у них жидкая и холодная, и смотрят на вещи они по-иному. Разве ждет кто-нибудь, чтобы ворона сладостно запела в лунном свете, или что соловей станет клевать падаль, только потому, что они птицы, умеют летать и высиживают птенцов? Однако за исключением тебя я еще не встречал ни единого белого, который не считал бы, что я и мой народ много выгадаем, если изменим свою жизнь по их образцу, или не пытался убедить меня в превосходстве всех законов и обычаев белых. Это очень странно.

— Ничуть не странно, — ответил Рори. — Разве добрые мусульмане никогда не пытались обратить неверных и безбожников к истинной вере — причем чаще всего силой — в течение последних шестисот лет? Здесь то же самое.

— Но, мой друг, — с упреком возразил султан, — это вопрос религии.

— Да, но все белые — европейцы, русские, американцы — делают религией свой образ жизни и мыслей, в этом они так же упрямы и нетерпимы, как самый фанатичный из проповедующих Коран мулл. В этом смысле они все миссионеры, поскольку твердо убеждены, что открыли лучшую и единственную верную дорогу к Прогрессу и Золотому веку, и долг их вести по этому пути все народы, а тех, кто не ступит на него добровольно, загонять пистолетом или дубинкой, поскольку в конце концов «это для их же пользы».

— Но ведь Я, приняв эти чужеземные идеи, никакой пользы не получу, — печально возразил султан. — Только лишусь власти, денег и душевного спокойствия. К тому же, идеи европейцев так же несхожи, как их боги. Месье Дюбель говорит одно, полковник Эдвардс другое. Мистер Холлис не согласен ни с тем, ни с другим, герр Руете не желает разговаривать с Джозефом Линчем, мистер Плэтт с Карлом Лессингом. С их священниками, проповедниками и миссионерами то же самое: одни поклоняются Деве Марии, поют гимны, жгут свечи и ладан, утверждают, что все, кто не поступает так, обречены вечному проклятью, другие не дозволяют ничего подобного и говорят, что те, кто поступает так, будут гореть в аду. Многие балансируют между ними, словно канатоходцы. Однако все, проклиная других, именуют себя христианами — и все, мой друг, заявляют, что поражаются нам. С какой стати, спрашивается, уроженцам Востока забывать обычаи и законы своих праотцов по требованию невежественныху вздорных чужеземцев, чьи священники и правители не могут поладить друг с другом? Ответь.