Пассат
Шрифт:
— Это мысль, — усмехнулся Рори.
Султан откинулся на подушки, громко захохотал и смахнул навернувшиеся от смеха слезы.
— Да, мой друг, какая жалость, что ты не родился арабом! А то, клянусь, я отдал бы тебе свой трон и предоставил иметь дело с этими змеями, Тувани и Баргашом, зная, что ты добьешься полного успеха.
— Ост-Индская компания, — заметил Рори, — добивается кой-каких успехов в делах с Тувани и без моей помощи. Но остановить Баргаша не сможет никто, кроме тебя, и сделать это ты должен немедленно. Времени терять нельзя. Даже завтра может быть поздно.
— Что ты предлагаешь?
—
— В такое время? Дорогой друг, будь разумен! Сейчас…
— Если арестуешь его днем, вспыхнет мятеж. Баргаш об Этом позаботится! Но через час город утихнет, нищие, базарные бездельники и весь сброд из африканской части города уснет глубоким сном, на улицах почти никого не останется, и поднять мятеж не удастся. К тому же, я знаю, ночью к нему придет несколько вождей, чтобы уладить последние вопросы и, может, получить взятки. Не мешало потребовать у них объяснений, что они делали там. Закуй всех в кандалы и отправь в момбасский форт под сильной охраной, а завтра утром, когда город проснется, кому-то что-то предпринимать будет уже поздно. Может, состоятся несколько разрозненных демонстраций, поступит официальный протест-другой, но справиться с этим будет нетрудно, так как вожди племени эль харт, главные сторонники Баргаша, поддерживают его ради выгод, а увидев, что ты настроен серьезно и намерен положить конец этой чепухе, они, как и другие недовольные, быстренько станут покорными. Сделаешь ты это?
— Я могу изолировать Баргаша в его собственном доме. Да, это сделать можно. Окружить дом вооруженной охраной, никого и ничего не пропускать ни туда, ни оттуда — даже продукты, пока Баргаш не одумается. И это послужит хорошим уроком моим сестрам. У нас, арабов, есть пословица: «Все моря не столь многоводны, чтобы смыть кровное родство», а они женщины — или девушки, если угодно — моей крови. Я не хочу быть суровым с ними.
Рори едко заметил, что его брат не знает этой пословицы; а если и знает, то, видимо, решил, что убийство может сделать то, чего не может море.
— А твоих маленьких кровожадных родственниц блокада дома Баргаша не особо обеспокоит. Тем более, они знают, что едой он обеспечен хорошо.
— Едой — может быть. Но вода — другое дело. Колодца в доме нет, а жидкость в такую погоду испаряется очень быстро. Думаю, что привести Баргаша и его гостей в рассудок, времени потребуется немного. Потом вот что еще. Оружие, которое, по твоим словам, он запасает, находится, скорее всего, в доме. Баргаш не сможет выйти, и раздать его своим сторонникам. У него хватит ума не стрелять в стражу, зная, что, дом окружен, поэтому, когда он смирится, тогда мы и заберем оружие.
— Опять ты за свое! Не делай этого, Маджид. Отправь людей неожиданно схватить Баргаша и увезти с острова. Посади его под замок в форте Джизас или еще где-нибудь на материке. Неужели непонятно, что пока он на острове, ты не будешь знать покоя? Видел ты хоть раз винтовку?
— Нет, но слышал о них, — ответил Маджвд, радуясь этому внезапному переходу к другой теме. — Это какие-то новые мушкеты, способные убивать с пятисот шагов, так ведь? Раздобудь мне несколько. Они будут очень хороши при охоте на оленей.
— Чтобы стрелять из них, — неумолимо продолжал Рори, поводя указательным
Посидев немного молча, султан поднялся и стал расхаживать по плоской белой крыше, еще не остывшем от тропического солнца.
Внизу волнующаяся вода гавани отражала якорные огни судов и слабый, теплящийся свет дворцовых окон, а слева сверкающий огнями город все еще оглашался разговорами, музыкой и смехом, которые вскоре должны были смениться тишиной и сном. Но здесь, над морем и городом, ночь уже была спокойной, тихой, безмятежное небо и яркие, равнодушные звезды казались такими близкими, что высокий человек мог бы дотянуться до них рукой.
Маджид остановился, поднял к ним взгляд, и ему страстно захотелось, чтобы его оставили в покое. «Я ведь — возмущенно думал он, — никогда не хотел становиться султаном, и если б не смерть Халида, об этом не могло быть и речи, и мне никто бы не мешал вести спокойную жизнь». Но теперь, когда ему достался трон, упрямство в сочетании с любовью к деньгам, покою и роскоши пробуждало в нем решимость сохранять свое положение.
Покоя, однако, он почти не имел, денег ему доставалось очень немного; из-за чрезмерной дани, выплачиваемой по договору старшему брату в Оман, а также необходимости регулярно откупаться от пиратов из Персидского залива казна пустовала, нередко приходилось думать, как наскрести на повседневные расходы. А тут еще Баргашу приспичило затевать новый мятеж и переманивать на свою сторону трех сестер, с которыми в детстве так радостно игралось…
Маджид поймал себя на том, что думает о тех днях с такой же жгучей тоской, как Салме. В саду Бейт-эль-Мотони, любимого отцовского дворца, среди цветущих кустов и плодовых деревьев смеющиеся, вопящие дети гонялись за ручной антилопой, дразнили павлинов и бросали друг и друга цветочными лепестками. Уроки верховой езды, где мальчики учились управлять конем, неизменно кончались скачками — победитель получал горсть сладостей и бурные аплодисменты… Не тогда ли началось соперничество, не тогда ли в их отношения коварно вкралась злоба, словно насекомое, выедающее сердцевину розы, незаметное, непредвиденное до тех пор, пока распустившийся цветок не откроет взгляду безобразное разорение внутри?
Лишь ожесточенная стрельба открыла ему, что Баргаш отделаться от него меныцим, чем смерть, не удовольствуется. Нельзя больше закрывать на это глаза, нужно делать то, что всегда было и будет ему ненавистно: принимать решение и действовать.
Городские огни гасли один за другим, наконец осталось лишь несколько золотистых блесток, светящихся в звездной темноте, слышались только рокот прибоя да шелест пальм. Бледное зарево на далеком горизонте предвещало восход луны. Едва она вышла из-за моря, тишину нарушил заунывный вой бродячих собак, несущийся из темных закоулков города и негритянских трущоб за ручьем.