Пасть
Шрифт:
Слава вздохнул. Работы у него было навалом. Но как откажешь человеку, который, сам раненный, тащил тебя на спине полтора километра — тащил в темноте, разрываемой в клочья буханьем гранат и прошиваемой ядовитыми светлячками трассирующих очередей? Слава спросил просто:
— Когда начинаем, Танцор?
Как ни крути, но сей факт вполне вписался в бредовую версию Марина. Деньги никто не забрал, канули в фирме-однодневке. Все логично — зачем наличные перешедшему на подножный корм оборотню?
Но стоит поискать
Рассмотрим: кто выиграл от всей истории материально? Понятно, не Катя. Почти все капиталы были в деле, а от мужа она получала больше, чем от осиротевшего “Ориона”. Значит…
Значит, сотрудники Колыванова. Коммерческий директор. Менеджеры… Вольготная жизнь у них началась после исчезновения Колыванова. Вольготная и богатая… Деньги, как и все в природе, бесследно не исчезают — лишь перетекают в другое место…
Подросли, похоже, у волчат зубки…
Или не подросли? Воспользовались-таки щипцами-челюстями, имитирующими укус хищника? А за вполне разумную сумму Колыванова можно было и не убивать — упечь в дурдом по подложным документам. Ширять ежедневно “дурью” — и не вспомнит, кто такой и как зовут. Схема сложнее, но — не убийство, статья другая…
Хотя — и без того два трупа. Но от убитых Саши и Горянина ниточку к менеджерам “Ориона” протянуть куда сложнее… Громоздко, конечно, и надуманно… Но не больше, чем рыскающий по полям и лесам оборотень…
Ладно, так или иначе, пора разобраться с этими любителями чужих кусков пирога.
Знающие люди говорят, что в любой глыбе горного хрусталя есть точка, в которой пересекаются все линии напряжения, проходящие через гигантский кристалл. И если найти такую точку и легонько по ней стукнуть — кажущаяся несокрушимой глыбища взорвется ливнем рассыпающихся осколков.
В “Орионе” такой точкой был, без сомнения, Сережа Метцель, ходячая неуверенность — менеджер, сидевший на самом бесперспективном и незначительном направлении. Времени для вдумчивой разработки не было, и Граев решил применить простой и эффективный прием под названием “экстренное потрошение”. В достаточно мягком, впрочем, варианте.
Подойдя на улице к возвращавшемуся с работы Метцелю, он безапелляционно взял того за рукав и повлек в находящееся неподалеку кафе “Трюм”. Несмотря на вечерний час, здесь было пустынно — высокие цены на спиртное отпугивали любителей вечернего общения за стаканом дешевого алкоголя.
“Трюм” был разделен на какое-то подобие отсеков дощатыми стенками, имитирующими мореное дерево. Граев молча уселся в самом дальнем и, ожидая, пока официантка принесет два заказанных стакана с пивом, тяжело смотрел на Сережу крайне неприязненным взглядом. Метцель, малокровное дитя Интернета, нервничал, ерзал по деревянному сиденью. Когда его напряжение достигло высшей точки, Граев внезапно рявкнул:
— Колись, сука!
— А-а-а… э-э-э… — Ничего более членораздельного сжавшийся Сережа не смог из себя выдавить.
— Колись, говорю! Все, кончились ваши игры. Я только что из ОБЭПа.
Онемевший менеджер производил головой странные манипуляции — и кивал, и мотал ею одновременно. Граев расценил это как нежелание менять гетеросексуальную жизнь с молодой женой на роль камерного петуха. И как готовность к диалогу.
— У тебя есть два варианта дальнейшей жизни: или ты изливаешь все досуха, до донышка, или…
Граев стиснул в громадной левой ладони жалобно хрустнувший стакан — брезгливо стряхнул с руки осколки и хищно, постаравшись сделать самое зверское лицо, слизнул выступившую из пореза ярко-алую каплю крови. Потрясенный Сережа смотрел на него взглядом кролика, над клеткой которого склонился хозяин, выбирающий жертву для воскресного супа. Быстро клиент созрел, брезгливо подумал Граев, доставая диктофон.
— Я… не-е-е… — К Метцелю вернулось подобие голоса.
— Знаешь, знаешь. Все излагай — и про себя, и про других. Нельзя сидеть в одной комнате, друг против друга, и ничего не видеть и не слышать… — Теперь голос Граева звучал гораздо мягче.
Подошедшая на звук разбитого стакана официантка уже разинула было рот для чего-то немелодичного, но, увидев протягиваемую ей пятидолларовую купюру, поперхнулась, пропела: “К счастью, к счастью…” и радостно удалилась за тряпкой, готовая позволить Граеву переколотить на таких условиях все наличествующие в “Трюме” запасы посуды.
Взгляд Сережи за время этой короткой паузы обрел некую осмысленность. Теперь надо показать ему пряник и потрошить — быстро, не оставляя времени на сочинение сколько-нибудь правдоподобной лжи.
— Если изложишь все и до конца — останешся на работе в “Орионе”. И деньги, что в норку свою натаскал, тебе оставят — не мог ты по мелкости своей украсть много. Но советую напрячь память. Не дай бог ты о чем-то позабудешь, а другие вспомнят… Излагай.
И Граев включил диктофон.
Через час исповедь закончилась. Насчет Сережи Граев оказался прав — фантазии его хватало лишь на мелкие и бездарные по исполнению присвоения хозяйских денег. С другими все обстояло гораздо серьезнее…
Но самое главное, как понял сейчас Граев, назревавший в фирме дворцовый переворот был невозможен без прикрытия. Прикрытия со стороны людей, призванных оберегать фирму от всякого рода внешних неурядиц. Или по меньшей мере без их молчаливого согласия.
— Ну ладно, — сказал Граев. — Знаешь ты мало, но что я тебе обещал — выполню. Только придется отработать. Изобразить кое-что на публику. С утра на работу не выходи, встречаемся здесь же, в половине одиннадцатого. Тогда и скажу, что надо сделать. И еще: придешь домой — возьми телефон и выключи из розетки. Потому что если тебе придет в голову кому-нибудь позвонить, это будет самая неудачная идея в твоей жизни…