Пасынки Гильдии
Шрифт:
И слитный, на одном выдохе, отклик толпы: «Спасибо, что жили…»
Было не так темно, как сейчас. Пламя факела в королевской руке было легким и почти прозрачным. Айсур, пролезший под ногами зевак в первый ряд, глядел на факел и гадал: почему он не чадит? Из какого дерева сделан, чем пропитан? Нельзя было отводить глаза от факела, иначе взор натыкался на руку, выглядывающую из-под сбившегося края парчового покрывала.
На руку Чердака.
Мечтатель и чудак, говорун и хороший товарищ, он мечтал стать сказителем и знал на память уйму баллад и легенд… Еще утром
Да, спасибо государю. Он приказал устроить богатое погребение всем, кто погиб в том бою на берегу. Чердака не подобрали мусорщики и не увезли на своей телеге в ущелье за городом.
Наверное, это должно утешать…
Айрауш. Чердак. И Вьюн, который еще жив, но все равно что умер…
В Бродяжьих Чертогах выживают те, кто привык думать не столько о других, сколько о себе. И сейчас сквозь тоску о друзьях пробивались полные боли мысли о своей проклятой жизни.
Были друзья. Была уличная банда – маленькая, но дерзкая и сплоченная. И он, Айсур, был главарем.
А кому он нужен теперь, мелкий заморыш? Раньше его силой, его кулаками был брат. Айрауша не стало – и теперь любой в Бродяжьих Чертогах может об Айсура ноги вытереть.
Воровать? Просить милостыню? Но и воры, и нищие поделили город на уйму мелких владений, от улицы до улицы. Чужака не потерпят нигде. Можешь весь день крутиться по городу, уходя от возмездия, но на ночь вернешься в Бродяжьи Чертоги. И там тебя отметелят так, что кровью харкать начнешь!
Значит, Гиблая Балка?..
Айсура озноб пробрал при мысли об этом пределе позора и падения.
Рядом скрипнула дверь трактира. Выглянул хозяин. Углядел в густых сумерках бродягу, сидевшего на корточках у стены. Заругался:
– Пшел вон, рвань, ты мне всех гостей своим видом распугаешь!
Какой в темноте вид и какие гости?.. Но Айсур, не споря, поднялся на ноги. Слепо сделал несколько шагов, налетел на какого-то господина и сжался, ожидая удара.
Удара не последовало. Только на плечо легла рука.
– А, это ты, собрат по оружию? А как твой дружок? Оклемался?
Айсур поднял голову и сквозь пелену непролитых слез глянул на встречного. В свете факела, горящего у входа в трактир, он увидел смуглого, рыжеволосого Подгорного Охотника, с которым встречался дважды за последние двое суток.
– Дружок? – хрипло ответил он. – Дружок мой в Бездне оклемается. Только-только на берегу костер прогорел.
Охотник, склонив голову набок, серьезно и внимательно глянул на юного бродягу.
– А ведь тебе, паренек, сейчас выпить надо!
Айсур молча, жадно кивнул. Да-да, выпить, чтоб закружилась голова, уплыли прочь проклятые мысли…
Охотник молча подтолкнул парня к двери трактира.
Хозяин вскинул глаза на вошедших. Хотел было вызвериться на обнаглевшего оборванца, но заткнулся при виде его спутника. Аргосмирские трактирщики крепко уважали Гильдию и могли угадать серебряный браслет даже под одеждой – а тут он был на виду, напоказ.
Гости сели у открытого окна, в которое заглядывала
Охотник оглядел трактир. Пусто лишь в дальнем углу тихо беседует пара припозднившихся посетителей, судя по виду – торговцы.
– Не закрываешься еще? – спросил Охотник хозяина.
– Для господ из Гильдии мы открыты хоть до утра! – заверил тот.
– Вот и хорошо. Давай вина. Наррабанское есть?
– У меня-то? – оскорбился трактирщик. – С астахарских виноградников – устроит господина?
– Знаю я ваше «портовое астахарское»… а, ладно, неси! И пирог какой-нибудь…
Трактирщик улетел выполнять заказ, а Охотник дружелюбно сказал:
– Мы не представились друг другу… – Тут он слегка запнулся и закончил чуть холоднее: – Я – Фитиль из Отребья.
Айсур отозвался почтительно:
– Я – Айсур Белый Плавник из Семейства Дейта, господин.
Его спутник расслабился (чего бродяга не заметил). А тут и трактирщик подоспел, притащил кувшин вина, два кубка и пирог на блюде.
В другое время Айсур умирал бы от гордости, что сидит за одним столом с Подгорным Охотником и пьет наррабанское вино, о котором ему доводилось только слышать. Но сейчас, едва дождавшись, когда разольют вино, он вцепился в кубок и разом осушил его. Жидкость лавой хлынула по горлу, согрела кровь, заставила ее бежать быстрее.
Айсур не знал, как опасно может быть астахарское вино, как развязывает оно язык непривычному человеку. Иначе был бы осторожнее. В Бродяжьих Чертогах говорили: «Длинный язык до Бездны доведет».
Но сейчас привычная недоверчивость утонула в глотке коварного заморского напитка. Голова легко закружилась. Боль не отступила, но стала мягче, тоска сменилась печалью. И нестерпимо захотелось выговориться.
Айсур обернулся к рыжеволосому Охотнику:
– А ведь он утром говорил мне, Чердак-то… мол, нагадала ему одна наррабанка, что погребальный костер под ним зажжет сам король!
И тут парня прорвало. Он говорил, говорил: о том, как Айрауш в детстве болел, а он, Айсур, сидел рядом на кровати и держал его за руку, чтобы перетянуть болезнь брата на себя; о хитроумном Вьюне, которого сейчас никакая хитрость не вытащит из-за решетки; о том, как складно рассказывал старинные байки нелепый и добрый дурень Чердак; о том, что ему, теперь один путь – в Гиблую Балку; опять об Айрауше, который мог в свои пятнадцать лет одной рукой поднять взрослого мужика…
Фитиль слушал молча, внимательно и сочувственно. Только когда Айсур упомянул, что погибшему брату было пятнадцать лет, Охотник спросил:
– А тебе-то сколько?
– Зимой семнадцать стукнет.
– И в шестнадцать лет ты скулишь, что жизнь кончена?
– А в Гиблой Балке – это разве жизнь?
– В Гиблой Балке не жизнь, – кивнул Фитиль. Он глядел на Айсура, но думал о другом мальчишке – Отребье, полукровке, который когда-то остался совсем один после смерти матери…
Воспоминание мелькнуло и исчезло. И не память прошлого, а спокойная, трезвая рассудительность вели Охотника, когда он сказал:
– Если поискать, так и в городе работа найдется.