Пасынки Гильдии

Голотвина Ольга Владимировна

Глава Гильдии нагнулся, нашарил на земле камень и швырнул его в сторону баррикады. Ну, со старика какая уж точность, какая сила броска… промахнулся по наглецу, угодил камнем в костер. Но юнца этот бросок испугал почему-то больше, чем арбалетный выстрел. Не огрызнулся, не швырнул ничего в ответ – опрометью бросился вниз.

– Ничего, – повторил Хашуат. – Сейчас подойдет подкрепление…

И умолк. Говорить почему-то не хотелось. Хотелось лениво глядеть на сгущающиеся сумерки, на темные стены домов и на баррикаду, которая почему-то не казалась уже враждебной.

От костра еле заметно

расходился тонкий, мягкий аромат. Должно быть, в огонь попала доска из какого-нибудь заморского дерева.

Так хорошо было сидеть и глядеть издали на огонь… Лицо Хашуата обмякло, расцвело доброй, простецкой ухмылкой. Командир не глядел сейчас на лица своих солдат, иначе увидел бы на всех физиономиях такие же нелепо-блаженные улыбки.

Лауруш переглянулся с Шенги и громко сказал:

– Хорошие мы люди, верно?

Ответом было дружное, сердечное бормотание Алмазных.

– А по ту сторону завала – тоже хорошие люди, – продолжал Глава Гильдии. – Только им там плохо и страшно.

Эти слова бесконечно огорчили Хашуата. Он уже почти забыл, что там за люди такие, за этим завалом. Но разве можно допустить, чтобы в такой чудесный вечер кому-то было плохо и страшно?

Пока командир стоял и переживал, солдаты, ухмыляясь до ушей, двинулись к завалу. Хашуат, сообразив, что отстал от своих замечательных воинов, побежал следом.

Из-за баррикады не летели ни стрелы, ни камни, чему Алмазные совсем не удивились.

– Эй, друзья! – крикнул Лауруш. – Мы идем к вам, встречайте!

Ответом были радостные крики с той стороны.

Хашуат уже ничего не понимал и не хотел понимать. Его десяток дружно разбирал завал. А с той стороны эту дурацкую преграду разносили славные, симпатичные люди, к которым Алмазные спешили упасть в объятия.

Последняя доска отлетела в сторону – и недавние мятежники смешались с сияющими наемниками. Мужчины хлопали друг друга по плечам, женщины целовали всех, кто был рядом. Слышались несвязные речи, всхлипывания, счастливые охи и ахи.

На другом конце Сквозной улицы второй десяток перебрался через баррикаду, которую уже никто не охранял. На ходу вытаскивая мечи, наемники бегом бросились на ошалевшую толпу. Добежали, принюхались, побросали оружие и присоединились к всеобщему братанию.

Командира Алмазных переполняла радость, в сердце билась любовь ко всему миру. Это были лучшие мгновения в жизни Хашуата. Он огляделся, ища, на кого бы выплеснуть отчаянное желание сделать что-то хорошее.

Рядом Лауруш и Шенги запихивали что-то черное в рот тому славному, остроумному юноше, который недавно так позабавил Алмазных. Стоящий рядом белобрысый парнишка уже что-то жевал. Это зрелище навело Хашуата на очень своевременную мысль: что за праздник без еды? И конечно же, без выпивки!..

– Эй, аргосмирцы! – заорал командир наемников. – Есть рядом таверна? Угощаю всех!

Ух, какая буря восторга взметнулась в ответ на эти золотые слова!..

Таверна обнаружилась за поворотом. Правда, она была заперта, но долго ли выломать дверь тем, кто только что в щепки разнес баррикаду.

В трапезной оказалось много гостей… ах, они боялись расходиться по домам, решили здесь заночевать? Вот чудаки! Неужели кто-то в этом замечательном

городе обидел бы их?

Хашуат повторил выступление, которое недавно имело бурный успех:

– Угощаю всех!

Хороший человек трактирщик заявил, что скорее сдохнет в собственном погребе, чем даст этой чокнутой банде хоть глоток без платы вперед.

Чокнутая банда удивилась: как можно думать о деньгах, когда всем так хорошо?!

Хашуат сделал то, что подсказала ему танцующая душа: сорвал с перевязи свою командирскую бляху и заорал:

– Даю в залог! Тащи вино!

Трактирщик цапнул бляху и помчался исполнять приказ веселых господ.

И завертелась пьянка – отчаянная, безумная, где не велся счет кувшинам, где глотки были сорваны в песнях, а ноги и рады бы проплясать подметки до дыр, да не плясалось… и дурманил мозги хмель, и темная пелена застила все перед глазами… Так и заснула на полу трапезной вся перепившаяся орава – и горожане, и наемники, и даже трактирные слуги.

А наутро ни Хашуат, которого мучило похмелье, ни оба его десятка, страдавшие не меньше командира, ни трактирщик, который не хотел влезать в чужие неприятные дела, – никто не мог вспомнить, кто из собутыльников пьянствовал тут со вчерашнего утра, а кто вечером пришел вместе с солдатами со Сквозной улицы…

* * *

– А вот мне очень, очень интересно, как ты, учитель, будешь объясняться перед королем за всю эту заварушку?

– Я?! Объясняться?! – громогласно изумился Лауруш. – Сынок, ты о чем? Должно быть, среди мятежников оказался колдун… Лучше спроси талисман, нет ли рядом стражи!

– И нет ли рядом Нитхи… – грустно уточнил Шенги.

* * *

– Ничего подобного никогда не случается с воспитанными, скромными, послушными девушками, да хранят их боги на радость родителям и будущим мужьям! Они не шляются по улицам в одиночку, они не дают никому возможности себя украсть – слышишь, о нечестивица, да ужалит тебя… пчела! – В последний миг Рахсан-дэр смягчил проклятие.

Юная «нечестивица» угрюмо глядела себе под ноги и не возражала ни словечком.

Гиблая Балка с неохотой разжала когти и выпустила чужаков. По пути Нитха, в чьих распахнутых потрясенных глазах отражались мертвые тела, оценила, сквозь какую битву прошел ее наставник, спеша к ней на выручку. Девушка чувствовала себя виноватой и смиренно принимала выговор.

– И недаром мудрый Эрхи-дэр в своем труде «Устремление к благому» говорит: «Не привьешь девице благонравие, если нет в ней желания быть совершенной и чистой, ибо наказания воспитывают лишь привычку к внешнему соблюдению благопристойности, но не зажигают в душе теплого, мягкого света…»

С каждым словом, оброненным в вечернюю тишину, старик все острее чувствовал свое бессилие. Зачем он все это говорит? Какое дело Нитхе до Эрхи-дэра? Пытаться воспитывать девочку изречениями давно умерших людей – все равно что, стоя на берегу реки, проповедовать рыбке, пляшущей в сверкающих струях. Нитха живет своей жизнью, а он, Рахсан-дэр, отчаянно пытается сделать так, чтобы эта жизнь… ну, пусть не была достойна высокого происхождения юной госпожи, но хотя бы не позорила дочь Светоча.