Пасынки судьбы
Шрифт:
— Нет, Джозефина, — говорила мать, когда я как-то перед сном зашел в спальню пожелать ей спокойной ночи, — ты не должна из-за нас ломать себе жизнь.
— Но я хочу жить с вами, мэм.
— Скоро я приду в себя.
— Я все равно сейчас не вышла бы за него замуж. Жить в тех краях я не смогла бы.
— Может, выпьешь рюмочку?
— Нет, спасибо, миссис Квинтон.
Я сказал «спокойной ночи», но мать меня не слыхала. Она стала вспоминать, какие вечеринки устраивались в Килни до ее замужества, как украшали церковь к Празднику урожая и как отец, листая каталог Кэша, выбирал
Помню, какой у нее был вид, когда мы с Джозефиной вернулись из фермойской больницы. В длинном отцовском зеленом пальто она стояла в саду с тетей Фицюстас. Пальто это отец надевал очень редко, оно висело где-то в коридоре, за кухней. «Нет, в это нельзя поверить», — твердила тетя Фицюстас, и слезы катились ей на блузку и на шерстяной галстук.
— Спокойной ночи, — повторил я.
— А, это ты, Вилли. Я даже не заметила, как ты вошел. Да, да, тебе пора спать.
Теперь она уже не целовала меня перед сном, как в Килни. Я закрыл за собой дверь и поднялся вверх по лестнице. Мне часто вспоминалась эта сцена в саду: тетя Фицюстас рыдает, а рядом в длинном зеленом пальто стоит мать.
— Сегодня приезжает мистер Дерензи, — напомнила мне Джозефина однажды утром, и, когда я вернулся из школы, в гостиной горел камин, а мать оделась и спустилась вниз. Дверь в столовую была приоткрыта, и Джозефина бросилась ко мне со словами:
— Скорей, Вилли! Только пойди причешись.
Она сама меня причесала заранее приготовленной, лежавшей на раковине расческой, заставила помыть руки и смочила расческу под краном.
— Посмотри на меня, — сказала она, а затем погнала меня в столовую, где стол был завален бумагами и гроссбухами. Мать в черно-красном платье в полоску сидела у подноса с чайной посудой. Впервые с тех пор, как мы сюда переехали, в комнате пахло ее духами. Она слегка нарумянилась и забрала наверх волосы — как бывало, когда в Килни приезжали гости.
— Вилли лучше в этом разберется, чем я, — сказала она, улыбаясь и разливая чай.
Я пожал руку мистеру Дерензи, который за это время ничуть не изменился: тот же синий костюм, те же ручки и карандаши в нагрудном кармане. Его рыжие волосы, как и раньше, жили какой-то своей, независимой от него жизнью, а в руке, стиснувшей мою, костей было куда больше, чем мяса.
— А, Вилли. Рад тебя видеть.
— Я такая бестолковая, Вилли. Мистер Дерензи со мной замучился.
— Ну уж, ну уж, — запротестовал, усаживаясь на свое место, мистер Дерензи.
Мать предложила мне кусок бисквитного пирога с вареньем, а когда мистер Дерензи вновь заговорил о купле и продаже, я понял, что мое дело — только слушать. Все его выкладки казались пустой формальностью, но в какой-то момент мистер Дерензи сделал паузу и, обращаясь не столько к матери, сколько ко мне, объяснил, что он как управляющий обязан подробно отчитываться в делах. До этого я никогда не задумывался над тем, что происходит на
— Уголь — двенадцать фунтов стерлингов, — бубнил он. — Ремонт деревянных опор настила — три фунта четыре шиллинга; за мешки фирмы «Миддлтон и К0» — четырнадцать фунтов двенадцать шиллингов. — Он извлек из кармана жестяную коробочку, где когда-то хранились пастилки от кашля, а теперь — нюхательный табак. Я слушал его мелодичный голос, а сам думал, что сейчас это, должно быть, уже другая коробочка; будь она старой, слова «Средство Поттера» давно бы стерлись и их нельзя было бы рассмотреть на расстоянии. Странно, что Джеральдина и Дейрдре, которых так интересовало все связанное с мистером Дерензи, не разузнали, донимал ли его кашель и постоянно ли он пользовался «Средством Поттера».
— Фитили, — продолжал мистер Дерензи, — полкроны. Мне кажется, — вставил он извиняющимся тоном, — что половик у двери в контору свое отслужил. Мистер Клинтон, правда, не собирался заказывать новый, но половик совершенно истрепался, и совсем недавно об него споткнулся торговый агент из «Миддлтона». Я велел Джонни Лейси осмотреть половик, и оказалось, нитки в таком состоянии, что его уже не починишь. А если мы его не заменим…
— Так замените, мистер Дерензи, — перебила его мать, словно только что проснувшись. — Замените, и дело с концом.
— Благодарю вас, миссис Квинтон. Я, признаться, тоже очень сомневаюсь, чтобы этот половик можно было привести в порядок. Я просто не хочу, чтобы у вас создалось впечатление, будто новый половик — моя блажь.
— Должен же у входа в контору лежать хороший коврик. — Мать улыбнулась, но, несмотря на пудру и румяна, чувствовалось, что она устала. — Мистер Дерензи, — предложила она, — может, выпьем по рюмочке?
С этими словами она поднялась и подошла к буфету, на котором стоял графин, а перед графином были расставлены бокалы, как если бы ожидались еще гости. Когда я в последний раз заходил в столовую, ни бокалов, ни наполненного графина на буфете не было.
— Нет, нет, виски я не пью, миссис Квинтон. Большое спасибо.
— Где-то у нас был джин. Есть шерри.
— Я ведь вообще не пью, миссис Квинтон.
— Неужели? Первый раз слышу.
— И вовсе не потому, что я трезвенник. Голова слабая.
— Может, хоть рюмочку?
— Чтобы потом три дня лежать в лежку? Нет уж, увольте, миссис Квинтон.
Не слушая, что говорит гость, хотя и поддерживая разговор, мать налила себе виски и разбавила его водой из кувшина, после чего вернулась на свое место.
— Чем же мне вас угостить, мистер Дерензи? Содовой хотите? А лимонаду? Вилли, ступай спроси Джозефину, есть ли у нее лимонад для мистера Дерензи. Или имбирное пиво.
— Нет, нет, пожалуйста, не беспокойтесь. — Массивная, как у скелета, челюсть мистера Дерензи отвисла в виноватой улыбке: ему было ужасно неловко, что своим отказом он доставляет столько хлопот.
Но мать кивнула мне так, как кивала в Килни: делай, мол, что тебе говорят.
— И скажи Джозефине, чтобы подкинула угля в камин.