Пасынки судьбы

Тревор Уильям

Девушка покраснела и отвернулась, пряча глаза. Отвернулся и Декурси.

— Это какая-то ошибка, — буркнул он.

— Помнишь, Мэри покупала здесь бекон и джем? Он говорил, что готов отдать за тебя жизнь, Мэри.

— Нет, нет, за джемом приходила другая, крупная такая. С большими толстыми ногами.

— Не выдумывай, — сказала Мэри-Фейи. — Я тебя в зеркало видела, когда ты на меня через перегородку пялился.

— Ты обознался, — пробормотал Декурси, по-прежнему обращаясь к Рингу и смотря в сторону. — Когда она вошла, я решил, что это твоя сестра. Признавайся, Ринг, у тебя есть сестра, такая же доска,

как эта?

Девица, точно встрепанный, тощий воробей, вылетела из бара.

— Черт, и где ты только такую откопал! — воскликнул, преображаясь на глазах, Декурси. — Это же самая настоящая шлюха, неужели не видно?

Вслед за Мэри Фейи ушел и я — впервые не дождавшись друзей. Оба они мне надоели, и я хотел поскорее вернуться мыслями к тебе. Когда мы стояли на лужайке в Килни или проходили через вытоптанный огород, я старался держать себя в руках. Когда же на мельничный двор вышли Джонни Лейси и другие работники, а мистер Дерензи пожал тебе руку, я подумал, что все это сон.

— Чего ты киснешь? — поинтересовался Ринг, вернувшись с Декурси из пивной. — Сам, что ли, в девчонку втюрился?

Я отрицательно покачал головой и придумал какую-то отговорку: говорить Рингу, что из-за чувства к тебе я счел, что с девушкой он поступил жестоко, мне не хотелось. Пока мы ждали поезда на станции в Фермое и ехали обратно в Корк, я еле удержался, чтобы не признаться тебе в любви. А когда мы в темноте подымались на холм Святого Патрика, я кончиками пальцев случайно коснулся твоего локтя и вынужден был остановиться и закрыть глаза: захотелось обнять тебя так же, как в свое время Тим Пэдди обнимал девушку, которая потом вышла замуж за Джонни Лейси. Но и тогда я не осмелился даже взять тебя за руку.

В школе я испытывал потребность с кем-то поговорить, поделиться своими чувствами, сомнениями. Сперва я думал завести разговор о любви с капелланом, когда тот в очередной раз пригласит меня на кофе с печеньем, но тот так заикался, что невозможно было вставить ни слова. Безнадежный Гиббон к подобным признаниям не располагал, а Дов-Уайт наверняка бы заснул. Поэтому моим конфидентом, как ни странно, стал дворецкий директора.

Однажды утром меня вызвали к директору, но, когда я пришел, над дверью его кабинета горела синяя лампочка. Пришлось ждать в вымощенном плитками коридоре, где в это время Фукс со скорбным, как обычно, выражением лица начищал медные ручки. Кивнув головой в сторону кабинета, он сообщил, что в данный момент директора стрижет дублинский парикмахер, регулярно приезжавший в школу на целый день. Говорил Фукс необычайно хриплым голосом, слова со свистом вырывались у него из груди, и разобрать их было нелегко.

— Я помню твоего отца, — прохрипел он.

Хотя в школе Фукс проработал столько лет, что считался ее ходячей реликвией, мне никогда не приходило в голову, что он мог застать моего отца. Поэтому его слова вызвали у меня возглас удивления, на что, впрочем, Фукс не обратил ни малейшего внимания. Был он невысок, чуть ниже меня. Лицо худое, щеки впалые.

— Я слышал, что у тебя стряслось. Сочувствую, — заметил он с совершенно равнодушным видом.

— Спасибо, Фукс.

— Несколько наших выпускников погибли на фронте. Но одно дело на войне…

— Да.

— Ужасная история.

— Да.

Это был наш первый, но отнюдь

не последний разговор. В дальнейшем Фукс не раз вспоминал, как мой отец был старостой, в основном ведь они встречались в столовой, где каждый выполнял свои обязанности. Беседовали мы с дворецким в буфетной, где Фукс, сидя в продавленном кресле, у радиатора, что-то мастерил, а я присаживался на край туалетного столика мореного дерева с мраморной крышкой, который, как и кресло, в свое время был забракован очередным директором.

— Ну а ты? — как-то спросил он. — Пойдешь по стопам отца?

Мне сразу вспомнилось, как мистер Сперм, спутав меня с Данревеном, интересовался моим призванием. Из Фукса получился бы гораздо лучший директор. С большинством учеников он не поддерживал никаких отношений и в то же время отлично знал все, что делается в школе. Он сам признавался, что, прислуживая за обедом в учительской либо у директора дома, он не пропускал ни единого слова, а пока шла служба в часовне, успевал прочесть все письма и бумаги, лежавшие на директорском столе. Памятью он обладал феноменальной: учеников, давно закончивших школу, он помнил так же отчетливо, как и тех мальчиков, на которых он каждодневно взирал, стоя в столовой за преподавательским столом. Школу Фукс любил как никто, никогда не покидал ее и ужасно гордился, как своим положением, так и преданностью делу.

— Да, — ответил я. — Этим я и собираюсь заняться.

По вечерам ты будешь ждать меня на мельнице, а потом, в любую погоду, мы будем вместе возвращаться пешком домой — сначала в гору березняком, а потом вниз, через луг. Фукс стирал пыль с лампы и так увлекся, что мне не пришлось даже прятать глаза.

— Я влюбился в свою английскую кузину, — выпалил я.

Фукс едва заметно кивнул своей остроконечной головой с короткими седыми волосиками и продолжал протирать лампу.

— Не знаю, как мне быть.

Фукс улыбнулся, и выражение молчаливой скорби на его лице как рукой сняло. Он назвал мне других учеников, которые, как и я, приходили к нему со своими горестями, и посоветовал не отчаиваться.

— Напиши ей письмо, — предложил он. — Узнай, как у нее дела.

— Вы находите?

— А почему бы и нет? Что ж тут дурного?

Дурного действительно ничего нет, раздумывал я ночью, вспоминая твое синее платье и соломенную шляпу с розой. «Дорогая Марианна, — сочинял я в уме, — надеюсь, вы доехали благополучно. У нас все по-старому. У Ринга появилась деловая сметка, и он повсюду расхваливает лимонад отца». Может, написать про публичную порку Увальня Маккарти или про кражу причастного вина? «Агнес Бронтенби такая же зануда?» — собирался спросить ее я, но наутро писать письмо раздумал.

— Очень глупо с твоей стороны, — разочарованно покачал остроконечной головой Фукс. — Письма еще никогда не приносили девушкам вреда.

— Да, я знаю.

Он терпеливо слушал, как мы гуляли по Корку и ездили в Килни. Ему я сообщил о тебе гораздо больше, чем Рингу и Декурси, объяснил, что живешь ты недалеко от того дома, откуда родом моя прабабка. Рассказал и о розе, и о соломенной шляпе. Назвал твое имя.

Кивок остроконечной головы означал, что моя информация принята к сведению. Иногда казалось, что он только и живет тем, что выслушивает признания и подслушивает чужие разговоры. В буфетной стоял тяжелый запах сплетни.