Пасынки судьбы

Тревор Уильям

— Я не хочу отдыхать, — сказала я.

Не говоря ни слова, мы спустились с горы, так же молча перешли мост и направились в город.

— Она покончила с собой, — сказал ты наконец. — Вскрыла себе вены. Бритвой.

Говоря это, ты даже не остановился. Мы шли мимо увешанных одеждой и заставленных фарфором витрин, мимо магазина Вулворт, мимо аптеки. Ветер гнал мусор по тротуару, над головой кричали чайки. «Будет гроза», — пробормотал ты таким же равнодушным голосом.

— Я этого не знала.

Две женщины с грязными детьми, подойдя вплотную, дергая меня за рукав и обещая помолиться за спасение души, стали клянчить

денег. «Пошли прочь!» — закричал ты, грубо оттолкнув их от меня.

— Самоубийц нельзя хоронить по церковному обряду, — сказал ты, когда мы пошли дальше. — Мне пришлось упрашивать священника.

Мы миновали школу, в которую ты ходил. «Директор мисс А. М. Халлиуэлл» — значилось на черной табличке возле закрытой синей двери. И ниже:

Делай добрые дела, Чтоб совесть чистою была.

В прошлый раз ты мне много рассказывал про мисс Халлиуэлл, говорил, что мы можем встретить ее на улице.

— Мы сами виноваты. Нельзя было тогда оставлять мать одну.

— Мне ужасно жалко тебя, Вилли.

— Если хочешь, давай зайдем в отель «Виктория» выпить по стаканчику. Это единственное место, куда ходила мать.

Эти слова ты произнес с горечью, и я подумала, что нехорошо сейчас идти в ресторан, куда любила ходить она. За то время, что мы не виделись, ты стал совсем другим. Изменились даже твои движения, походка.

— Я бы выпила лимонада, — сказала я, когда мы вошли в отель. У меня разболелась голова. Напрасно я отказалась пойти отдохнуть. С лимонадом в высоком бокале в одной руке и с рюмкой какой-то янтарной жидкости в другой ты пересек пустой холл отеля, сел, и наступила тягостная тишина — казалось, ты молчишь нарочно, мне назло. Я не знала, что говорить, но молчать было еще хуже.

— Знаешь, я скоро уезжаю на несколько месяцев в Швейцарию, — не выдержала наконец я.

— В Швейцарию?

— Да. В Монтре дают уроки английский профессор с женой.

— Понятно.

— Не знаю, как все будет.

— Еще бы.

— Девочка, о которой я тебе рассказывала, наша староста, к сожалению, тоже едет.

Ты не ответил.

— Агнес Бронтенби, — окончательно отчаявшись, пояснила я.

Ты молча сидел с опущенной головой.

— Я знаю, как тебе сейчас плохо, Вилли.

Ты отвернулся. Я почувствовала, как краснею от стыда. «Вот бессердечная тварь, — думаешь, вероятно, ты. — Разоделась во все черное, маленькая мартышка, и болтает про Швейцарию». Какое легкомыслие в такой момент даже упоминать профессора и его жену! Какой же надо быть эгоисткой, чтобы, как ни в чем не бывало, делиться с тобой своими планами, когда твоя мать лежит мертвой, когда тебе пришлось просить священника похоронить ее как подобает! С несчастным видом я поднесла к губам бокал лимонада. Приторный, тошнотворный вкус. «А может, это лимонад отца твоего школьного друга, о котором ты мне рассказывал?» — подумала я и тут же опять устыдилась своего легкомыслия. Одна и та же мысль преследовала меня, не давала покоя: ведь твой дом сожгли англичане, они разрушили твою семью, да и в самоубийстве матери виноваты тоже они.

Зачем же себя насиловать.

— Скажи, чем я могу помочь тебе, Вилли?

— Жизнь была ей в тягость. Она была несчастна — радоваться надо, что она умерла.

Шел

дождь. По полированной крышке гроба стучала галька. Я не спускала с тебя глаз: ты стоял с опущенной головой, уткнув подбородок в грудь. Несколько раз ты закрывал лицо руками. Я знала, ты плачешь, и в эти минуты меня охватывала такая мучительная тоска, что впору было кричать, как от боли. Мне так хотелось приласкать тебя, но не могла же я сама взять тебя за руку или заплакать вместе с тобой. Потом мы все повернулись и пошли по дорожке к воротам кладбища.

Стоя на паперти, где со стен облезала бледная клеевая краска, а на обтянутой сукном доске висели покрытые ржавчиной таблички с объявлениями, я сказала себе, что никогда не забуду этот день. Священник, давший разрешение на похороны, стирал капли дождя со стекол очков. Ты стоял в стороне, дождь струился по твоему черному плащу и русым волосам. Тетя Фицюстас крепилась, тетя Пэнси плакала, а моя мать шептала: «Бедный мальчик, пожалуйста, помни, что в Дорсете тебе всегда рады».

На поминках, устроенных твоими тетками в уцелевшей части усадьбы, тебя не было, но никто и словом не обмолвился о твоем отсутствии. Пришли мистер Дерензи и отец Килгаррифф, моя мать болтала без умолку. Ты же, наверно, был где-то в саду или бродил под дождем по полю.

— Так она и не оправилась, бедняжка, — сказала тетя Фицюстас. — А какая была красавица.

Моя мать повторила то же, что уже говорила тебе: если бы не огромное расстояние, дед с бабушкой обязательно приехали бы на похороны.

— Я ругаю себя, — повторяла она, — что не уговорила ее бросить пить.

На это отец Килгаррифф осторожно заметил, что уговорами тут едва ли поможешь — как еще можно утешиться после такой тяжкой потери? Разговор зашел о тебе. У него по крайней мере есть мельница, будет чем заняться, сказал мистер Дерензи. По крайней мере он уже не ребенок, подхватила тетя Фицюстас.

Чай был накрыт там же, на обеденном столе, и, наконец вернувшись, ты тоже выпил чаю вместе со всеми. Когда ты вошел, на тебя бросились две собаки, а остальные свирепо залаяли — такой ты был мокрый. Ты же не обратил на них никакого внимания и большую часть времени просидел молча.

— Если у тебя сейчас плохо с деньгами, Вилли… — начала было мать на обратном пути в Корк.

— Спасибо, денег хватает.

— Имей в виду, в Дорсете ты всегда нас застанешь. Мы всегда на месте.

Мне ужасно хотелось, чтобы она замолчала. Тебе ведь было не до разговоров.

— Не берись за все сразу, Вилли. Сначала одно, потом другое.

— Да.

— Чем же ты займешься теперь?

— В каком смысле?

От напряжения у меня вспотели ладони. Чувствуя, что краснеют не только щеки, но шея и плечи, я сделала вид, что смотрю в окно.

— Главное, не предаваться грустным мыслям, Вилли.

— Буду продолжать работать на мельнице.

— Вот и правильно, Вилли.

Вернувшись, я некоторое время в одиночестве просидела в своей узкой спальне, где год назад, когда я приезжала сюда на каникулы, мне так сладко спалось. Я стала вспоминать во всех подробностях похоронную службу, в ушах звучали слова заупокойной молитвы, и я пыталась представить себе, как воспринимал эти слова ты. Мне так хотелось утешить тебя, опять остаться с тобой наедине, хотя во время вчерашней прогулки и потом, в отеле, разговор у нас не клеился.