Пасынки судьбы

Тревор Уильям

— Но я не люблю его.

— Кого это «его»?! Некрасиво, дорогая, говорить о профессоре в третьем лице. И перебивать тоже нехорошо.

— Миссис Гибб-Бэчелор…

— А повышать голос и вовсе никуда не годится. Никто тебя не винит, моя дорогая, если же наши месячные наступают с опозданием, ничего страшного. Любовь есть любовь, Марианна.

Я пожала плечами, что также, как выяснилось, было дурным тоном. Я попыталась снова возражать, а потом раздумала. В конце концов, не все ли равно?

— Это пройдет, — обнадежила меня миссис Гибб-Бэчелор, — Охватившее тебя чувство со временем остынет, Марианна. Время, моя дорогая, — лучшее лекарство.

Эта сентенция

означала, что наша беседа подошла к концу, и я ничего не ответила.

— Слушай, давай пойдем погуляем, — предложила мне Агнес Бронтенби, которая ждала меня у дверей кабинета миссис Гибб-Бэчелор.

Я отрицательно покачала головой и попыталась пройти мимо, однако она удержала меня за руку:

— Дорогая Марианна, будь благоразумной. Мы ведь знакомы столько лет. В школе ты мне всегда нравилась, Марианна, и я уверена, будешь нравиться и впредь.

— Пожалуйста, оставь меня, Агнес.

— Профессор…

— Черт возьми, да при чем тут этот несчастный профессор!

Я ушла, оставив ее в полном недоумении: такой грубости она от меня не ожидала. Потом, правда, она мне за это выговорила, но я даже не извинилась.

Шли дни, недели. Сыпь Мейвис не проходила. Цинтия сказала, что из-за невкусной пищи она похудела на целых четырнадцать фунтов. Официант в кафе «Добро пожаловать» смотрел на Агнес Бронтенби с нескрываемым удовольствием. «Dans l’immense salle regnait une ambiance joyeuse» [48] , — диктовала мадемуазель Флоранс, но я не понимала, что это значит, да и не хотела понимать. «Vous etes tres stupide [49] , — визгливо кричала она на меня. — Более stupide [50] девушка не был когда-нибудь в Монтре».

48

В огромном зале царила веселая атмосфера (франц.).

49

Вы ужасно глупы (франц.).

50

Глупая (франц.).

По утрам, когда я просыпалась, у меня все валилось из рук: лампа, вспыхнув, гасла, и в темноте пахло керосином. Я порывалась написать тебе, но не могла. Порывалась сказать, как я за тебя переживаю, и в то же время мне хотелось, чтобы ты сам мне написал, чтобы я знала — ты счастлив.

— В молодости я тяжело болел. Если бы не болезнь, я бы, возможно, женился раньше.

Мы с ним стояли у озера, кругом опять никого не было: от остальных воспитанниц он избавился, отправив их вперед в «Добро пожаловать» — заказать кофе и пирожки с мясом.

— Нет ничего дурного в том, что ты испытываешь нежные чувства к человеку, который старше твоего отца. Ты из-за этого расстраиваешься, малютка Марианна, и совершенно зря.

Я покачала головой и отвернулась, смотря на гладь озера. Тут я почувствовала, как он положил мне на плечо руку, как колется его жесткая, точно конский волос, бородка. Почувствовала, как моих губ коснулись его холодные большие зубы.

— Не надо, профессор.

Как тогда, в библиотеке, я оттолкнула его, упершись руками в его костлявую грудь. Коленями он крепко обхватил мою левую ногу, повторяя, что жить без меня не может

и не будет.

— Ты моя маленькая жена, — лепетал он.

— Пожалуйста, уберите руки, профессор.

Наконец я вырвалась из его объятий и, дрожа от отвращения, отбежала на несколько шагов. Не удержавшись, я изо всех сил топнула каблуком по гулкой бетонной дорожке.

— Никаких нежных чувств я к вам не питаю! — закричала я, да так громко, что две женщины, гулявшие с собаками, испуганно обернулись. — Я к вам совершенно равнодушна. И никакая я вам не жена. С чего вы взяли?!

— Дитя мое, я просто представил тебя своей женой.

— У вас есть жена. Вы развратник, профессор Гибб-Бэчелор. А на разврат подбивает вас ваша бессовестная жена.

— Пойми ты, — шептал он, — я ничего не могу с собой поделать. Ты красивая, малютка Марианна, красивее Агнес Бронтенби.

И тут я сказала ему, что я не девственница.

— Да вы и сами об этом знаете. Наверняка догадались, профессор Гибб-Бэчелор.

— Мое прелестное дитя, ну конечно же, ты девственница. Ты просто не понимаешь, что говоришь.

Тогда я рассказала ему, как вышла из своей комнаты с керосиновой лампой в руках и пересекла лестничную площадку. Я призналась, что любить тебя буду всю жизнь, даже если ты будешь презирать и стыдиться меня.

— Что-то ты путаешь, крошка.

И тут я его ударила. Кулаком в лицо, И сказала, что он мне отвратителен.

— И пожалуйста, впредь оставьте меня в покое, профессор, — сказала я совершенно бесстрастным голосом. — Если вам надоела ваша жена, приставайте к Агнес, Цинтии, Мейвис, мадемуазель Флоранс, А от меня отстаньте.

— Только не вздумай рассказать про своего кузена миссис Гибб-Бэчелор, Марианна. Ведь это все твоя фантазия. Пусть это останется нашей с тобой маленькой тайной.

— Но я говорю правду. Все именно так и было.

— Да, да, конечно. Но миссис Гибб-Бэчелор об этом знать не должна. Если она узнает, то в ту же секунду отправит тебя в Англию.

— Вашей жене я об этом говорить не собираюсь: она ведь в отличие от вас ко мне не пристает.

— Прошу тебя, дитя мое, не сердись. Я ведь люблю не тебя, а твою красоту.

Я промолчала, когда же он опять ко мне обратился, то сказала, что, если по моему поведению чувствуется, что я согрешила, это вовсе не значит, что я должна удовлетворять его похоть. Он достал носовой платок и стал прижимать его к щеке, делая вид, что плачет. Но стоило нам подойти к кафе, как он справился с собой и изобразил на лице такую глубокую задумчивость, что никому и в голову не могло прийти, какая сцена только что разыгралась у озера. Когда же я рассказала девочкам, что он обнаглел настолько, что пришлось его оттолкнуть и даже ударить, Агнес Бронтенби стала меня уверять, что я преувеличиваю. А Цинтия, обозвав профессора «старым козлом», посоветовала мне пожаловаться на него миссис Гибб-Бэчелор. Но я-то знала, что в этом теперь нет необходимости, больше у меня с ее мужем затруднений не возникнет.

«Пожалуйста, не думай обо мне плохо. О, Вилли, я по-прежнему так люблю тебя». Эти слова невозможно было написать, их надо было произнести вслух, однако поговорить мы не могли. В результате — самобичевание, мучительная опустошенность, страх, впереди — пугающая неизвестность. Большие зубы профессора, запах изо рта, его колени, пальцы — все это было послано мне в наказание. Разумеется, он учуял, что я согрешила.

Рождество и Новый год я провела с профессором и его женой, с Цинтией, Мейвис и Агнес Бронтенби. А в начале февраля мы, все вчетвером, собрались обратно в Англию.