Пасынок судьбы
Шрифт:
Я скептически усмехнулся:
– Ничего хорошего из этого не выйдет. Золотой век – эпоха лицемерия и морального регресса. Как можно возрождать идеи вроде «Люби ближнего своего даже в ущерб собственному народу и собственному национальному сознанию»? Ты хочешь, чтобы мы полюбили марсиан, переселили их всех сюда, а потом они нам тут очередную Третью мировую устроили? А как можно «любить» гомосеков? Как можно пропагандировать их ориентацию и терпимое к ним отношение?
Бэль рассмеялась:
– Ты глупый. Очень глупый.
Я задумчиво покачал головой:
– Нет. И зачем это сделали?
– Чтобы такие, как ты, простые парни, не задумывались над важными вопросами. Жили по установленным правилам и не заморачивались высокими материями.
– Например?
– Например, что такое власть. Каковы должны быть её взаимоотношения с народом. Обратная связь от народа к власти. И всё в таком духе.
Она распалялась, входила во вкус, и я понял, что ей нравится так вот объяснять людям подобные вещи, спорить, дискутировать. Самое удивительное: я начал втягиваться.
– Понимаешь, идеи, которые считались в то время чем-то само собой разумеющимся, несут в себе скрытый ядерный заряд для власти. И если допустить, чтоб этот заряд распространился среди народа и подбил людей к активным действиям… В общем, мы окончим так же, как они.
Она прокашлялась, подбирая слова.
– Свобода, настоящая свобода, – она не для всех, а лишь для тех, кто может её понять. Народ не должен быть свободным, Хуан. Народ должен быть скован цепями порядков, обычаев и традиций. Когда голытьба кричит о свободе… это бунт и кровь, ведущие к тирании и тоталитаризму. Хотя это не значит, что свободы не должно быть в принципе.
Вздох.
– Понимаешь, люди тогда ошибались. Власть имущие подменили понятия, объявив собственную личную выгоду идеалом всех, потому та система и рухнула. Их демократия стала жертвой собственных достижений, но это не значит, что, если мы устроим нечто подобное сейчас, произойдёт то же самое. В этом и ценность истории Золотого века – мы должны понять его и возродить, но так, чтобы не повторять их ошибок. Понимаешь меня?
Я весело усмехнулся:
– И этим ты занимаешься? Анализируешь? Ищешь ошибки?
– В общем… да. – Она не обиделась на мою иронию. – Это захватывает. И не делай такие глазки, да, этой проблемой занимаются историки. Много историков, целые институты. Однако сколько историков, столько и мнений, слишком многогранный век, каждый находит в нём своё, отличное от других. А я… А мне… В общем…
Продолжать не требовалось, я её понял. А ей, возможно, придётся управлять структурой, оказывающей влияние на политику одного из самых сильных государств человечества. Что ж, полезное у девочки хобби!
От
– В нашем полку прибыло! Не переживай, поначалу трудно вникнуть, но у тебя получится. Ты не первый, которого я совращу Золотым веком и его ценностями. И гарантирую, станешь его фанатом. Совращать?
– Совращай. – Я обречённо кивнул. – Только медленно и постепенно, чтобы я понял, о чём речь.
Она кивнула.
– Скажи, вот ты слушал мою музыку на неделе?
– Конечно. Всё переслушал. Почти.
– Что можешь сказать о ней в целом?
– В целом? Ну… – Я задумался. – Сейчас так не играют.
– Почему? – Она смотрела на меня с лёгкой ехидцей, как бы проверяя интеллектуальные способности.
Я задумался. Хороший вопрос. Я чувствовал, ощущал, это есть в записях Бэль, но нет в современной эстраде, но как объяснить музыку словами?
– Какой-то драйв, безумие, что ли. Не знаю. Не ритм, а именно… Ну, это когда музыка вытягивает из тебя что-то или, наоборот, проникает внутрь, заставляя тело делать то, что нужно ей, а не хочешь ты.
– Ты сказал правильное слово. Драйв. – Её глаза довольно заблестели. – В нём всё кроется. Даже в медленных композициях есть этот скрытый драйв. Так?
Я кивнул.
– А ты знаешь, что со времени последней битвы парусного флота до создания полностью бронированных океанских флотов прошло каких-то тридцать лет?
Резкий переход. К чему он – не понял, но честно отрицательно покачал головой.
– А с момента отрыва от земли первого самолёта и до первого полёта человека в космос – жалкие полвека?
– И что?
– Мир в те годы развивался такими темпами… бешеными, нереальными. За тридцать лет он менялся полностью, от старого ничего не оставалось. Компьютеры, генетика, атом, нанотехнологии… Ты не представляешь, сколько всего было тогда изобретено и за какие ничтожные сроки!
Это был бешеный мир, Хуанито. Это было время… очень быстрое. Их музыка, их искусство – все их искусства – всё развивалось так же, было подчинено эпохе. Потому они и слетели в итоге с катушек – реалии жизни не успевали за их развитием. Они перемудрили сами себя, наши бравые предки.
А ты знаешь, что со времён Золотого века не сделано ни одного стоящего открытия?
Я засмеялся от всего сердца. В её речи были спорные моменты, с которыми можно было согласиться или нет, но сейчас она сказала полную чушь.
– И не надо смеяться. Назови мне хоть одно изобретение, ГЛОБАЛЬНОЕ изобретение, сделанное за последние четыреста лет? Такое, что продвинуло человечество на качественно новый уровень?
Я начал перечислять известные мне изобретения, приходя к выводу, что почти все они касаются оружия. Бэль скептически покачала головой: