Патч. Инкубус
Шрифт:
– Чего, мальчики?
– Джуль, тут у нас букет, – обернулся к ней от раковины Сэмэн. – Под местной не пойдем. Давай ма-сочную.
– Хорошо, что букет, а не венок. Да ну вас, мальчишки! – надула губки Джульетта. – Какая маска? Чай, не в Венеции, не на карнавале. Как заглубитесь потом, увлечетесь, а мне что, расхлебывать? Не, ребята, не пойдет. Ладно, этот, – она посмотрела на Дока, – этот молодой, но ты, Сэмэн?
– Джуль, ну тогда давай интубационный, по полной.
– Вот и я про то! – перед тем как скрыться в операционной, Джульетта
Джульетта вообще была женщиной красивой, порывистой и естественной. Замуж она ни за кого не выходила принципиально. Однажды, когда запыхавшийся, измотанный ею, лежащий на спине Док спросил: Джуль, а чего так? – Джульетта, взобравшись на него сверху, потупила глаза и энергично, в такт движениям выдыхала:
– Мне… мне нужен… особый… мужчина, особый… муж, очень… очень… очень… особый!
– Какой, Джуль?
– Слепо… глухо… немой капитан… дальнего… пл-л-лавания! Т-ты… не подходишь!.. А-а-а!..
Перепончатокрылый мылся в соседней раковине. Сэмэн, чтобы не терять времени, заглянул в операционную, подошел к сестре:
– Наташ, дай нам два «микулича» и прикури, пожалуйста!
Док и Сэмэн по-быстрому дернули в предбаннике по полсигареты. Вернулись. Намытый Мухин уже облачался в операционный халат. Слава с торчащей изо рта трубой, очевидно, уже был близок к нирване. Вдруг Сэмэн, сверкая глазами над марлевой маской, пробасил:
– Вспомню молодость, обработаю-ка сегодня операционное поле сам! Подвинься, тимуровец! – бедром отодвинул Перепончатокрылого и, нависая всей тушей над больным, стал широко мазать йодо-натом переднюю брюшную стенку, заглядывая при этом за занавеску, где колдовала над больным Джульетта. Причем взгляд Сэмэна, минуя все преграды, настойчиво пробирался прямо в глубокий вырез ее операционной рубашки.
Джульетта заметила, рассмеялась.
– Ну и скотина же ты, Сэмэн!
– Ладно, Джульетта, кончай обзываться! Что же, выходит, этому можно? – он зыркнул на Дока. – А мне нет?!
– А этот так себя не ведет! – парировала Джульетта.
– Ка-а-а-к?! Не может такого быть! – прогрохотал Сэмэн.
– Может, – невинно прожурчала Джульетта. – Я при нем без рубашки хожу. Всё, клиент в кондиции. Можно, мальчики.
Док прошептал про себя «Отче наш», нажал на педаль электроножа и начал кожный разрез.
Глава 03
У Дока была давняя привычка обегать своих послеоперационных больных за двадцать минут до начала общего утреннего отделенческого обхода. Связана она была не столько с повышенной добросовестностью, сколько с желанием всегда иметь свежую и достоверную информацию о происходящем. Док больше доверял своим глазам, рукам и ушам, нежели коротким и часто формальным записям дежурных врачей в историях болезни. И если ночная дежурная бригада упускала что-то из виду – по причине отсутствия времени или просто по лени, – оперировавшему хирургу
Слава лежал в четырехместной палате на койке возле окна. Бледное его лицо – кожа у рыжих всегда кажется прозрачной – было искривлено страдальческим выражением.
– Какие дела? Как спали? Чего хорошего расскажете? – Док остановился в проходе, облокотившись на изножье кровати, расплывшись в широкой улыбке.
– Да спал, доктор, спасибо. Но…
– Что такое?
– Болит сильно. Весь шов болит.
Вчера после операции Сэмэн, вытерев испарину со лба, похлопал Дока по спине, приобнял:
– Ну ты и молоток, ей-богу! Думал, порвешь флегмонозное исчадье! Вот бы налетели – мама не горюй! Как ты его так ловко достал, а?!
– Как-как?! Да сам чуть не обосрался, когда последние спайки рассекал! Думал – что раньше: спайки разделим или стенка сгнившая поедет.
– Ладно! – хохотнул Семен Израильевич. – Обошлось, шлемазл, ты в дамках. Победителей не судят!
Док присел на кровать, откинул простыню, задрал рубашку. Шов аккуратно заклеен повязкой. Промокания не наблюдается. По дренажам отделяемого тоже практически нет. Чистяк. И правда, обошлось. Везучий же он, этот рыжий. Мог бы налететь по полной.
– Ой, батенька, сплюньте-ка лучше три раза через левое плечо!
– Зачем? – вскинулся Слава.
– Затем, что все у вас прекрасно! Всем бы такой красивый шов и такой сухой дренаж!
Слава помолчал. Потом вздохнул:
– Так все равно болит. При каждом вдохе болит.
– Поболит – перестанет. Садитесь, послушаю вас.
– А можно?
– Что – можно?
– Садиться уже можно?
– Не просто можно – нужно!
В нижних сегментах дыхание с обеих сторон показалось Доку ослабленным.
– А ну, давайте, покашляем!
Ну да, так и есть. Мокрота вязкая. Дренаж легких плохой. Шов болит, дышать он боится. Так и до пневмонии недалеко.
– Ложитесь. Сейчас вернусь.
Док пошел на пост. Ночью дежурила Лидия Игнатьевна, старая проверенная постовая сестра, годившаяся Доку в мамы.
– Лидуля-свет-Игнатьевна, слушай, там у меня вчерашний аппендицит атипичной локализации плюс эмпиема киснет возле окна.
– Это рыжий, что ли, занудный, с веснушками?
– Ну, прям сфотографировала!
– И чего?
– Лечебная физкультура когда сегодня придет?
– Да не знаю я. Их там всего трое на всю больницу. А Мишка-то вчера, похоже, запил опять. Так что две девки остались, обе бестолковые.
Мишка был массажистом, что называется, от бога. Врачи на него молились – поднимал на ноги таких больных, каким без него точно бы ничего не светило. Мишка был массажистом, готовым работать двадцать четыре часа в сутки – в любые сутки, кроме тех, когда был в запое.
– Хреново… – почесал затылок Док. – Посмотри там, мячик после выписки где-нибудь не завалялся?