Патч. Канун
Шрифт:
Андрей подозвал официанта, заказал фраппе, мясо и минералку, попросил убавить обогреватель. Вид из окна, летом превращающегося в раздвижную дверь, был достойный. Синева: синь неба, синь моря, синие блики от воды на бортах покачивающихся у причала яхт. Синева, нескромная такая, непривычная жителю средней полосы, где у природы в ходу совсем другой цвет – серый. Пятьдесят оттенков серого. Бонд, Джеймс Бонд. Нет, я ещё не выкурил свою последнюю сигарету.
На Кипре Андрей очутился второй раз в жизни. Первый был семь лет назад. Аэлита – и солнечные ожоги, «летящей походкой ты вышла из мая», Айя-Напа и Нисси Бэй Бич Бар, дискотеки и дайвинг, виски и брют, сигары и
Тогда, в их третий вечер, когда он провожал ее по холодному мокрому московскому сентябрю домой и, поцеловав, уже собрался повернуться, она взяла его за пуговицу джинсовой куртки и сказала. Тихим поставленным голосом, без всякого очарования, таким, каким говорят: «вы самое слабое звено». Просто как свершившийся факт, не нуждающийся в обсуждениях и сомнениях:
– Ты остаешься.
Он любил по вечерам, когда хотелось курить, выходить на незастекленный захламленный балкон, поджигать сигарету на неуютном ветру, сделав домик из ладоней, вдыхать дым и смотреть вдаль на платформу – мимо нее проносились электрички, светясь желтыми оконцами. Некоторые останавливались, выпускали и впускали публику – тогда внутри вагонов за окошками словно точки в картинке двигались, как будто шевелился маленький муравейник. А когда догорала сигарета, клал ее аккуратно в глубокую трехлитровую банку, возвращался, дверь открыв, мерзлый, обветренный, а его, и только его, Лита сидела, как кошка, в кресле, ноги поджав, и еле слышно:
– Иди ко мне, глупый, холодный, я согрею…
Она каждое утро уходила на свою работу, в этот уголовный розыск, чтобы вернуться вечером, хуже – поздно вечером, еще хуже – через сутки, потому что дежурство. Когда она возвращалась к нему назад, от ее одежды несло суровой мужской жизнью – бензином, металлом, плохим дешевым куревом, еще чем-то тревожным. А от ее лица, шеи и груди все равно пахло только «Паломой Пикассо», и Андрей знал, что не может быть у него никаких подозрений, а если есть, то все они глупы и беспочвенны, потому что от нее всегда пахнет только «Паломой», и никто из них – суровых, грубых и правильных, «наша служба и опасна и трудна» – никогда не посмеет переступить через границу, защищаемую подаренной им «Паломой».
Аэлита, Лита моя. Она так уставала в нечеловеческой, неженской гонке, наполненной бандитами, убийцами, мертвыми телами и вещественными доказательствами. У них – у Литы и у него – тогда ничего не было: ни свободы, ни денег, ни будущего, ни надежд. О вчера уже не думалось, завтра не наступало никогда. Было только сегодня на улицах разбитых фонарей. Это продолжалось год, а может, два.
Андрей опомнился первым. Он думал, ее придется упрашивать, умолять, доказывать, прыгать перед ней клоуном. Нет. Она выслушала его сбивчивую речь и – «вы самое слабое звено»:
– Ты прав. Во всем прав. С этим надо кончать.
И тут оно как-то повернулось, распорядилось, выпала нужная грань – раз, второй, третий. Сошлось всё, как в удачном пасьянсе: Аэлита стала членом коллегии адвокатов и уволилась из МУРа. Теперь одежда ее благоухала, а на щеки вернулся румянец. И по ночам Андрей, почти теряя сознание от вихревого тока, пронзавшего его тело, носом утыкаясь в ее пульсирующую сбивающейся морзянкой шею, вдыхал на грани подступающего безумия горячую «Палому Пикассо».
И был счастлив.
Потом его турнули сразу отовсюду – и из журнала, и с телеканала. Мол, кризис, сокращения, проблемы, приятно было познакомиться, аля-улю
Одно не срасталось. Андрей стал тупеть. Возвращаясь по утрам домой, часто застав только след аромата «Паломы Пикассо» и тарелку с завтраком под салфеткой, он сидел неподвижно на табурете, посасывал отвратное пиво из алюминиевой банки – а в голове ничего не происходило. Играли там какие-то отрывки реклам с «Авторадио», перед глазами снова проплывали ночные светофоры: красный – желтый – зеленый – сцепление – первая – газ… Приходил тяжелый сон.
К возвращению Литы Андрей готовил ужин. Она впархивала, каблучками постукивая, вся такая деловитая, корпоративная; целовала его в колючую щеку. Они силились сказать что-то друг другу, но не находили слов, и вот уже телевизор стал третьим и самым главным собеседником в их доме. Незаметно проскакивало короткое время – и тут часы опять показывали десять вечера, и Андрей брал ключи от «нивы» и снова уходил до утра, оставляя себе холодный прокуренный салон драндулета да набегающие светофоры, а Лите – стылую постылую постель, где не согреться и под самой теплой периной. Да тихое отчаяние.
Андрей ехал по Королёва, мимо телецентра, поздно, в час ночи или в два. Одинокая фигура голосовала на зимней обочине, приплясывая от холода. Андрей остановился. Голос пассажира был знакомым, и Андрей повернулся. Вообще-то, он не любил разглядывать своих попутчиков – они были для него чем-то вроде реквизита в театре абсурда, вроде груза; чем-то вроде условного рефлекса: посадил – довез – денег взял.
Андрей повернулся и в отогревающемся незнакомце, уже скинувшем под действием «нивовской» печки шапку и перчатки, узнал Зайратьянца. Зай был слегка пьян, стильно одет, на запястье правой руки – он был левшой – в скупом свете ночных фонарей поблескивал керамический браслет от «Радо».
Андрею стало стыдно за всё, что так стремительно произошло и, самое главное, продолжало происходить с ним. Но вместо того чтобы молча поднять воротник кургузой своей куртенки и поглубже втянуть голову в плечи, Андрей повернулся и спокойно, без дрожи в голосе сказал:
– Добрый вечер, Володя! Это я.
Через три дня Андрей вышел на работу в фирму к Зайратьянцу.
Зай два года назад продал рекламное агентство и основал телевизионный продакшн. Денег в нем было пока не очень, но тренд оставался положительным и устойчивым. Через восемь месяцев завершили сразу три проекта, и Андрею выписали весьма приличный бонус. Бонус этот он до дома не донес. Превращенный в прилично подержанный, но хорошо отреставрированный «хаммер эйч-два», бонус встал возле подъезда, а утром ключи от него были положены в жестяную банку из-под чая, к крышке была приклеена записка: «Аэлитовоз».
Андрей никогда не понимал, что это такое – «дамский автомобиль», титул, что подлецы-маркетологи присваивали отвратной четырехколесной мелочи. Любимая женщина должна ездить на танке. И это единственно правильно.
Мясо и фраппе кончились. Андрей спросил ирландского кофе и с бокалом вышел на улицу – покурить и позвонить Заю.
– Володь, здравствуй. Я не вовремя?
На этот раз в трубке не было никакого постороннего звукового фона.
– Вовремя, Дрюн. Все в порядке. Смотри, чего я думаю…