Пауки
Шрифт:
«Чувак…»
В Москве этим словом не пользовались сто лет! Рут следила за мной. Она наверняка прочла цидульку.
—И еще вот это…
На косяке виднелся крохотный бурый мазок. Надо было иметь воистину соколиный глаз, чтобы его заметить.
— Это кровь!
— Действительно…
— Местные тебе никогда ничего не укажут. У них это не принято!..
— Спасибо, Рут. Как ты?
— Нормально.
Обычно она награждала меня взглядом, полным иронии. Сегодня в нем промелькнуло сочувствие.
Я
«Сумка с биркой аэропорта Шереметьево… Плед… Теперь эта записка…»
У меня были все шансы загреметь на Русское подворье. Тюрьма, точнее, иерусалимский изолятор временного содержания — ИВС, находился на территории, исконно принадлежавшей России.
«Но мы еще посмотрим!..»
Когда зеленоглазая Рут ушла, я вернулся на площадку с влажным кусочком ваты. Затем спустился в отсек, к пятну, которое обнаружил на газете. Изъял мазки.
То, что Рут увидела кровь именно снаружи, на двери, подтверждало мою версию:
«Преступление не было совершено в моей квартире…»
Если кровь убитого, убийцы и моя принадлежали к разным группам, хороший адвокат — а у Рембо был такой в Израиле — мог вытащить меня из местной тюряги…
Я отвез фотопленку в лабораторию, в Центр, вернулся к себе, на Элиягу Голомб.
Под Байт ва-Ган все дни пробивали новое шоссе, из-за которого спорили светские и религиозные власти. На исходе субботы тут было тихо.
Я поднялся по краю карьера к вершине.
Вечер был теплый.
Огни в домах не горели, но вдоль улиц уже зажгли редкие светильники. Неяркие гирлянды света обозначили сетку будущих улиц.
Череда вилл, а по сути, трех-пятиэтажных коттеджей из белого иерусалимского камня, располагалась на разных уровнях перечерченного террасами склона.
Интересовавшая меня вилла с трех сторон врезалась в скалу. Сверху вдоль стен вились вечнозеленые побеги какого-то неприхотливого растения. Вдоль второго этажа шла балюстрада.
Я поднялся к самой вилле. Все вокруг было мне знакомо. Я наведывался сюда не впервой. Площадку у входа отгораживали высаженные по линейке невысокие пальмы. Один из балконов нависал над садом внизу. Там был расположен колледж для девочек из религиозных семей. Сбоку виднелся второй вход. Боковой придел был предназначен обслуге.
Я подошел к самой двери и замер…
Еле заметная полоска скотча, которую я наклеил в прошлый раз, отсутствовала…
На виллу приезжали!
Многоподъездные стандартные дома внизу, построенные несколько десятилетий назад на Бар Йохай во время массовой эмиграции из Марокко, были точной копией друг друга.
Мой иерусалимский приятель Венгер при первом знакомстве показал на балкон в торце:
—В нашем всегда три пары джинсов…
С тех
—Шолом…
Жена Венгера была дома.
Покрутившись несколько минут, Венгер слазил в книжный шкаф, бутылка «Голда» мгновенно перекочевала в складки его бездонной кофты.
— Может, выйдем? Что-то душновато…
— Ночь на носу, а тебе душно! — заметила жена.
— У нас я еще сидел бы в это время на речке…
В излюбленном месте у забора, в углу двора, было темновато. Венгер наметанным глазом прокладывал фарватер. Ни одна колючка не коснулась нашей одежды. Только раз он чертыхнулся, наступив на пластмассовую бутылку.
—Где только не бросают…
Стаканчики лежали на месте — в металлической тележке из супермаркета, рядом с агавой. Мой приятель успокоился. Твердой рукой наполнил емкости. Теперь уже ничего не было видно. Его вела чистая интуиция. Закусили мы, как обычно, оливками из банки.
—В детстве я думал, что все люди из Могилева… — в такт далеким от меня мыслям заметил Венгер. — Все вокруг меня были местные…
Я представил, как он таращит в темноте крупные рачьи глаза. Он был широк. Вязаная его разношенная кипа могла быть чашей большого, бюстгальтера.
— Скучаешь?
— Да нет. Если бы еще решить проблему подледного лова…
Он любил раскручивать вопросы глобально. Когда кто-то за столом вспомнил, как чуть не подавился рыбьей костью, Венгер спросил заинтересованно:
—Какое положение сейчас с мировой рыбой?
Кроме предстоящей войны с мусульманами по всему периметру христианского мира, в ходе которой Израиль должен был стать форпостом христианства и отстоять его честь, у Венгера было еще несколько дежурных тем. Сегодняшнюю можно было обозначить так: «Иврит и блатная феня». Первым несколько лет назад заговорил о фене бывший в то время председателем Федерального информационного агентства Михаил Полторанин, указавший на разгул «лагерного иврита» на российском телевидении…
Венгер, выезжавший в прошлом как судмедэксперт на места происшествий, достаточно наслышался фени от прокурорских, ментов и уголовников. Кроме того, в религиозной ешиве в Иерусалиме получал иврит в объеме, не снившемся Михаилу Полторанину.
Венгер, естественно, пошел дальше Михаила Полторанина, он даже разоблачил переводчиков «Блеска и нищеты куртизанок» Бальзака, использовавших ивритские слова для перевода на русский парижского уголовного арго.
—«Большая хевра»… Вроде сходки французских воров в законе… «Хевра»! Это же «общество», «компания»… А кроме того, «друг», «коллега». «Хавира» — «притон», «хавер» — «мужик», «любовник»… Или, например, воровская «малина»!