Печаль в раю
Шрифт:
Мартин отпустил его. Он хорошо знал, что мальчик жил в интернате, но не мог вспомнить его имени. Почему он не ушел вместе со всеми? Мартин хотел было спросить, но решил, что сейчас ничего от него не добьешься.
Мальчишка побежал, размахивая руками как чертенок. У самой чащи он внезапно остановился и швырнул что-то черное. Мартин бросился на землю, затаив дыхание.
Этоон знал хорошо — напряжение мышц, холодную пустоту перед взрывом. Мягкая, липкая тошнота подступила к горлу.
Так он лежал, не смея шелохнуться, прикрыв голову руками и отсчитывая секунды. Он
Граната — чешского производства — лежала метрах в пяти. Мальчишка забыл выдернуть кольцо, и это спасло Мартина.
Его прошиб холодный пот. Не было ни сил, ни мыслей. Тело стало чужим, ватным.
— Ну и гад!
Руки были в ссадинах, из носа шла кровь. Мартин снова посмотрел на безопасную гранату и на заросли, куда юркнул мальчишка. Все это было невероятно, бессмысленно. Никакой логики.
Во-первых, детей эвакуировали. И потом, этот выстрел, мальчишка, граната — какая-то чушь… Ребята давно его знали. Он часто катал их на машине, а иногда отдавал им лишние солдатские пайки. Но ощущение нереальности, которое царило тут уже несколько часов, оправдывало любую бессмыслицу.
В нескольких шагах от себя Мартин обнаружил распечатанную коробку патронов. Он опустился на колени и принюхался — пахло порохом. На листке бумаги было написано карандашом: «Расстрел в 10». Он посмотрел вокруг, не разъяснит ли что-нибудь смысл этой записки, но ничего не нашел.
Он все еще стоял на коленях, держа на ладони листок, когда в него выстрелили сзади. Теперь сомнений не оставалось. Пуля пролетела в нескольких метрах — безусловно, стрелок целился в него.
И сразу же — прежде чем он успел понять, что происходит, — раздался пронзительный свист, умноженный эхом, и, словно по команде, лес наполнился топотом и криками. Ребята неслись, по-видимому, цепью, вприпрыжку, как несутся после уроков, и, подражая зверям, оглашали лес дикими воплями.
Это было вроде набега индейцев — такие набеги Мартин не раз видел в кино. Однако шум постепенно удалялся. До него донеслось еще несколько приглушенных, не совсем уверенных криков, и снова стало тихо, словно ничего и не было, словно мальчишек поглотила земля.
В лесу опять царил покой. Солнце пробивалось сквозь путаницу веток и окружало предметы ободками света и тени. Птицы вернулись на деревья, и Мартин, лежа на земле, долго слушал их пение.
Ровно в десять тридцать грохот динамита возвестил о том, что мост взорван. Он увидел, как облачка дыма, похожие на взбитый белок, поднялись и растаяли в синем, сверкающем небе. Застрекотали пулеметы по ту сторону оврага: приближались передовые отряды противника. Итак, он оказался на ничьей земле.
Мартин находил все новые следы отступления мальчишек — смятую траву, отпечатки башмаков, еще один листок со словами: «Расстрел в 10». Вероятно, он чему-то помешал, потому в него и стреляли.
«Очень скоро, — думал Мартин, — я потеряю свободу. Меня возьмут в плен». Он вспомнил Дору. «Когда кончится война…» Она вечно строила планы, думала о будущем. А он всегда думал только о настоящем. Даже сейчас ему не удавалось представить, что сюда придут чужие войска. Будь она рядом, можно бы сказать ей: «Знаешь, главное — чтобы все это кончилось. Пожить бы мирно хоть немного…» Но Дора умерла,
И тут он увидел темное пятно, как будто валялась чья-то одежда. Он резко остановился. Там, метрах в двадцати, лежал человек, и Мартин удивился, как он раньше его не заметил. Он узнал его сразу, по волосам. Сердце Мартина замерло. Авель лежал на спине, вытянувшись во всю длину. Казалось, он спал. Руки вдоль тела, а на груди лежит букет маков. В правом виске было отверстие величиной с горошину, и оттуда сочилась кровь.
Мартин взял его за плечи и приподнял, чтобы послушать, бьется ли сердце. Он знал, что мальчик мертв, знал, но не понимал. Двадцать четыре часа назад Авель был полон жизни. Он бегал с ребятами в тростниках и проводил Элосеги по лощине. А теперь, неизвестно почему, он умер. Кто-то его убил.
«Господи, ему ведь и двенадцати нет!» Он хотел понять, во что бы то ни стало понять, как это могло произойти, и, сжимая маленькую руку, пристально вглядывался в лицо, пытаясь обнаружить судороги смерти. Но лицо было спокойное. Ранка на виске — и все.
Убийцы разбросали кругом скатанные бумажки, на которых карандашом был написан приговор. Мартин поднял маки и положил на прежнее место. Гады! Вот гады! В левую руку мальчика они сунули красный цветок, он держал его, как держат цветы ангелы на картинках. В правой была записка: «Бог не умирает», тоже карандашом, только другим почерком. Авель лежал на сухих листьях, тоненький и холодный, как кукла. Если бы не кровь на виске, не было бы даже заметно, куда вошла пуля. Он лежал бледный, очень бледный, растрепанный, белокурый.
Теперь в лесу было особенно тихо. По-видимому, сражающиеся забыли о местах, прилегающих к усадьбе. Зачарованная тишина, сотканная из тысячи нитей, стянула одним узлом и Мартина, и убитого Авеля, и юных палачей, притаившихся во мраке чащи, и все улики, которые вели от размалеванного мальчишки и брошенной под деревом шелковой маски в сети какого-то заговора, хитрого и запуганного, как паутина. Что-нибудь изменится чуть-чуть — ну хотя бы солнце зайдет за тучу, — и сломается хрупкий механизм, все рухнет. Мартин застыл на месте; беспомощный жест пробковых дубов околдовал его. Ободранные, искривленные, старые, они простирали к небу сучья, словно оповещая мир о страшном злодеянии. Ему показалось, что лес зачарован, и он протер глаза. Все предметы как будто зажили собственной жизнью; солнце осыпало чащу золотыми дротиками; цикады прервали свою монотонную песню. Все молчало — и деревья, и звери, и люди. И Мартин подумал, что эта тишина сильнее людского суда — словно весь лес, целиком, поник под бременем зла.
Пулеметы снова застрекотали где-то у дороги. По звуку Мартин определил, что передовые части противника достигли моста и стреляют в последних беженцев, которым взорванный мост помешал уйти. Стрельба продолжалась минуты две. Потом послышались взрывы в деревне. Отступая, республиканцы взорвали интендантское управление. Мартин представил себе, как притаились жители в своих домиках; как смотрят они в замочную скважину на вереницу беженцев и пленных, за которыми стелется дорожка испражнений, вшей, нищеты, котелков из-под чечевицы, походных мисок; и, может быть, они наскоро шьют в погребах новые флаги, собираясь отпраздновать конец борьбы.