Печаль в раю
Шрифт:
— Можно узнать, кто это такой?
Сержант, торопясь опередить солдат, поспешил ответить:
— Мартин Элосеги, сеньор лейтенант. Подносчик с береговой батареи. Он остался. Ждал нас тут в дверях.
Лейтенант повернулся к Мартину и окинул его испытующим взором.
— Пленный?
— Да, сеньор лейтенант.
Мартин был без фуражки и потому мог не отдавать честь. Феноса в бешенстве обрушился на Сантоса:
— А можно узнать, о чем это вы болтаете с пленным?
Маленькие голубые глаза сержанта добродушно смотрели из-под густых светлых бровей.
— Мы как раз его допрашивали, когда вы явились, сеньор лейтенант. Он был
Лейтенант Феноса привел еще одну цитату из устава, который, по словам солдата, был для него настольной книгой. Потом он приказал отвести пленного наверх. Ординарец повел Мартина, с винтовкой наперевес, следуя за ним, как положено по уставу, на расстоянии полутора метров. Тут он рассказал ему про лейтенанта — трещал без умолку все тридцать минут, пока они сидели вдвоем. Карманы у него были набиты табаком, и он подарил Мартину одну пачку.
Вообще-то, сказал он, на войне не так уж плохо. Вот, скажем, он сам, простой крестьянин, повидал свет, опыта набрался, будет что вспомнить. Понятное дело, и плохое бывало — ну, вши, к примеру, — только, если ты без этих всяких штук да еще сведет тебя судьба с таким стоящим человеком, как лейтенант Феноса, все можно стерпеть. Однако сейчас он хотел бы, чтобы война поскорее кончилась. Пора и к жене, сделает он ей хорошего ребенка. «Прямо смех — два года женат, а детей нет!» Потом за ними пришли, он снова взял винтовку наперевес и повел Мартина в кабинет лейтенанта.
Вот уже двадцать минут Мартин Элосеги сидел у лейтенанта, пытаясь связно отвечать на его вопросы, но сегодня почему-то это стояло ему больших усилий. Он был совершенно разбит, оглушен, никак не мог собраться с мыслями — они ускользали от него, как шарики ртути из-под пальцев. После смерти Доры все в мире переменилось, стало каким-то неправдоподобным. Приближение фронта, беженцы (от чего бежать, от кого?), взрывы, бессонная ночь, дезертирство, плен сменяли друг друга, повинуясь каким-то неясным для него законам логики. Смерть Авеля, выстрел, несущиеся по лесу дети, записка и маки складывались в другие формулы, заклинания, шутовские гримасы, и какой-то новый мир — колдовства и жестокости, поэзии и бедствий — сменял былую повседневность, закрывая ее покровом иллюзии.
Через открытое окно солнце било ему прямо в глаза, пекло, щекотало. Лейтенант сидел перед ним и монотонным голосом задавал вопросы, Имя? Возраст? Гражданская профессия? Полк? Где воевал? Мартин отвечал механически: Элосеги, двадцать шесть, холост, студент. Четвертый полк. Арагон, Андалусия, Альбасете, ранений нет. Последний год — здесь, в тылу. Он смотрел на листок календаря, который висел почти над самой головой лейтенанта. Шестое февраля. Солнце пекло ему щеки, в бровях скопились капли пота. Феноса вращался на табуретке, вопросы били прямой наводкой: как организован интернат, сколько учеников, возраст, происхождение, особые приметы.
Мартин уже рассказал ему вкратце обо всем, что случилось утром, но лейтенант хотел знать еще и еще. Он спросил, каким образом дети завладели оружием, кто такой был Авель, в каком родстве он состоял с владелицей усадьбы. Мартин ответил, что она приходилась ему двоюродной бабушкой и была не совсем в своем уме. Лейтенант поинтересовался, заявляли ли дети когда-либо раньше, что собираются его убить. «Нет, сеньор лейтенант», — сказал Мартин. Как он может это объяснить? Никак, он просто не может понять. Он знает мальчика с… Лейтенант барабанил пальцами по бювару,
Это было в середине марта. На лугах появились первые цветы. Стояло утро, такое же хорошее, теплое и светлое — он прекрасно его запомнил. Мартин притормозил на опушке соснового леса, и оба они, с товарищем, повалились навзничь в траву, а под голову вместо подушки подложили вещевые мешки. Деревья по краям шоссе простерли в синее небо арматуру сучьев и веток, сложную и хрупкую, как система кровеносных сосудов в учебнике. Прямо против них, на шоссе, висел плакат — какой-то человек спит крепким сном, а внизу надпись: «Бездельник — это фашист!» Такие плакаты правительство развесило по всем городам, дорогам и селам. Мартин сонно смотрел на него. Жорди лежал справа и, набирая песок, медленно пропускал его сквозь пальцы.
— Поздно уже, а?
Мартин прекрасно видел, что он ерзает — Жорди всегда ерзал, когда что-нибудь беспокоило его, — однако не шевельнулся. Солнце лизало ему веки. Руки и ноги приятно немели.
— Уже двенадцатый час.
«Отдых — роскошь бедняков», — думал Мартин. Здесь, в армии, все солдаты бедняки. Он прикрыл рот рукой и подавил зевок.
— Вот так бы и жить — солнце, трава и времени вволю, отдыхай сколько хочешь. Хорошо! Ну и женщина, конечно. Не для чего-нибудь, ты не думай. Просто — знать, что она рядом, прикорнула у тебя под боком и спит, ленится… Руку протянешь, а она тут… А уж особенно хорошо, если видишь, как другие надрываются, бегут куда-то, скачут с большими портфелями и в толстых очках, чтобы лучше видеть. И всего они боятся — и часов, и календаря, и чтоб метро не закрыли перед самым носом. Когда о них думаешь, приятней отдыхать. Как-то больше все это ценишь — другие люди носятся, а ты лежишь, корни пускаешь, и от солнца у тебя в глазах звездочки. Руку протянешь — женщина рядом лежит. Лежит и лежит, и лениво так тебя целует, и спать ей хочется, и…
Он приоткрыл левый глаз и украдкой взглянул на Жордя. Тот по-прежнему играл песком и ерзал на месте, плохо скрывая волнение.
— Сладко говоришь. Хорошим адвокатом будешь, — укоризненно сказал он Мартину. — Потерпел бы, пока вернемся. С Дорой наболтаешься. Двенадцатый час, нас в управлении ждут.
Элосеги повернулся на другой бок. Пускай и эта сторона погреется.
— Знаю, знаю, что тебе не интересно. — Он притворился обиженным. — А собственно, какое твое дело? Хочу и говорю. Я тебя слушать не просил.
Он щекотал себе веко тоненькой травинкой и пристально смотрел на приятеля. «Смешной этот Жорди, — думал он, — черт его знает какой смешной…» Вот уже два месяца, как их перевели на береговое укрепление, а он все ноет, лопает, работает как вол, поболтает немного — и снова лопать. «Что за дурацкая, нелепая жизнь!» — думал Мартин. А все-таки с ним хорошо, с Жорди. Его старательность, обжорство, его идиотская важность как-то уравновешивали характер Мартина; рядом с ним Мартин особенно чувствовал свои недостатки. «Он меня раздражает, — думал Мартин, — и я его извожу, а без него не могу». Жорди был жирный, обстоятельный, целыми днями что-то жевал и презирал всех женщин. «Вы уж как хотите, — говорил он, — а я никогда не женюсь». Однако Мартину неожиданно довелось увидеть его в минуту истинного величия.