Печать мастера
Шрифт:
– Вах-ха-ха-ха… – басовито захохотал Блау. – Проверял кровь? Не может быть, чтобы…
– Проверял, он грязный – именно такая метка стоит на его жетоне. И останется грязным.
– Считаешь сейчас грязным быть безопаснее?
– Если ты из некоторых кланов то да, гораздо безопаснее числится грязным.
– Я должен знать, Хо.
– Он грязный, – с нажимом повторил мастер. – Безродный. Проверка силы на жетоне – все, как положено. Неполный второй круг, покалеченный источник.
– Хо.
– Я готов силой дать слово, что мальчишка…
– Кто. Хо.
Коста вынырнул
– Отец. Из Хэсау.
Блау выругался низко, грязно и витиевато.
– Ты притащил отморозка в мой отряд? Не способного себя контролировать? Их дети выходят из себя от любой вспышки, ты знаешь, почему совет хочет закрыть их там? Знаешь! И ты притащил гнилого Хэсау в мой отряд?! Этого не будет, – грохот кулака по столу оглушил.
– Я готов поклясться жизнью Вэйлиент, жизнью, – голос Наставника стал тверже куска сухой туши. – Что мальчик справится. От них у него только упрямство и смелость. Он давно не Хэсау, он – мой!
«Мой» – слово зажгло в груди Косты маленькое теплое солнце. И Наставник врал. Всплески случались не раз и не два за зиму, когда у него мутнело в глазах и он не помнил, что творил. Но становились всё короче и реже. Мало кому понравится спать на улице и получать розгами.
– Я учил его контролю десять зим, у него неполный второй круг и почти нет сил, чтобы устраивать всплески.
– Неполный второй? Бездарная посредственность!
Коста вжал голову в плечи и свернулся клубком на ступеньке, закрыв уши руками.
Гнилой. Посредственность. Бездарный. Безродный.
– Посредственность с практически абсолютной памятью, – сухо возразил Наставник. – Твердой рукой, метким глазом. Посредственность, которая с одного раза способна запомнить каждый поворот и развилку в твоих катакомбах и нарисовать карту. Даже, если тварь будет дышать в затылок, он закончит работу. Ты предпочел бы видеть внизу изнеженного живописца? Или тебе нужен тот, кто сможет рисовать почти в полной темноте, в мороз и сырость? Жизнью клянусь, Вэй, малец справится…я в него верю больше, чем в себя.
Серебристая вспышка клятвы озарила стол.
Коста молчал. Молчал сир Блау. Молчал Наставник. Трещали в камине дрова. Текли мгновения.
– … ограничения, как для молодых Хэсау ставить не пришлось – источник был уже поврежден, Прорыв или… – продолжил мастер едва слышно. – Его мать, кем бы она не была – пережить прорыв не пришлось, если сложить возраст… я искал. Так малец и остался… И когда приполз кожа да кости были, сплошные кости, – мастер Хо вздохнул. – Ты спрашивал, почему имя не наше? Потому что «кости». Он не говорил, а я так и звал его сначала – «кости» ползите сюда, «кости» принеси кисть… а этот… так и решил, что его зовут «кости». Вот и стал – Кост.
Коста покраснел. Эту историю в разных интерпретациях он уже слышал не единожды, но каждый
– Так и остался…Ахахахах, – низкий раскатистый смех господина разорвал тишину. – Ахахахаха… «кости, кости Хэсау»… у меня в отряде «кости Хэсау»… Великий знает, как пошутить… Ахахахаха…
Коста слушал. Всем телом. Ушами, заледевшей спиной, крепко сцепленными в замок пальцами – до боли, слушал, пропуская через себя басовитый звук хохота господина, от которого сейчас зависела их жизнь. Чего больше в этом смехе – одобрения или …
– Да будет так, пройдоха, видит Великий! Ты дал слово! Если что, под землей останешься и ты, и – «кости Хэсау»!
Ноги затекли и Коста перенес вес в бок – ступенька предательски скрипнула под ногами и он нырнул ещё глубже в непроглядную тень.
– …слышал?
– Что?
– …малец точно спит?
Коста задержал дыхание.
– Проспит до утра, почти полфиала выпил. А снаружи твоя охрана, – Наставник Хо пьяно икнул. – И ты слишком напряжен, Вэй…
– Заболеет – выкину, мне внизу больные не нужны.
– Побойся Великого, Вэй… как будто ты специально ищешь способ не возвращать долги.
– Заткнись, Хо!
Коста на четвереньках, стараясь распределять вес равномерно, пополз наверх. В комнате он раздвинул ставни, набрал полную пригоршню снега с крыши, примял и жадно сунул шарик в рот за щеку, млея.
Попить он попьет утром. Сейчас можно заесть жажду снегом – не в первой.
Сон не шел, и Коста аккуратно, стараясь беречь потрепанные застежки развернул тубус, вытаскивая свернутые трубочкой пергаменты – старые, накопившиеся за время обучения, стянутые полоской тряпки, и новые – появившиеся за время пути в Керн.
Пики Лирнейских – тонкими мазками черной туши, летящие в небе облака, горные орланы, цепь горных плато, лежащая внизу кольцом, как хвост дракона, лошади, обозники, сани, улетевшие с дороги, смеющаяся младшая дочь торговца, смущенная дочь торговца, спящая дочь торговца… Коста довольно цокнул языком – девчонка выпросила у него пару рисунков, хотя наставник сказал – “посредственно, как всегда”.
“Посредственно” – Коста перевернул пергамент с рисунком “саней” – “два мешка риса”, “два мешка соли”, “два круга канатной бечевы”, “три бутыля смазка” – на обратной стороне кривым почерком, перемежавшиеся закорючками, торговец помечал запасы. Эти использованные ненужные свитки, более толстые, чем хорошая бумага для рисования и письма, ему отдали просто так, когда заметили, что он раз за разом рисует водой на последнем оставшемся чистом листе.
Отказываться Коста не стал, и говорить, что все каллиграфы первые штрихи ведут чистой водой и разрабатывают кисть и пальцы. Он поблагодарил и всю дорогу наслаждался, стараясь запечатлеть в росчерке туши то, что видел и как видел.
Был небом, был снегом, талой водой в котле, был бликами солнца, был нефритовой сережкой в маленьком ушке, был завитком волос, был металлом упряжи и был дымом от костра… всё, что смог поймать, впитать, уловить… и почти чувствовал себя настоящим художником. Настоящим.