Пентаграмма
Шрифт:
С исчезновения Лисбет прошло четыре дня, а дело — выражаясь без обиняков — не продвинулось ни на йоту.
То же касалось и убийства Камиллы Луен. Даже Беата загрустила. Все выходные проработала, помогая немногим оставшимся на лето следователям, — и ничего. Хорошая она девчонка, Беата. Жалко ее.
Так как Камилла была дамой светской, они попытались восстановить картину ее передвижений за неделю до убийства, но и это ни к чему не привело.
Харри собирался рассказать Беате, как Волер заходил в его кабинет и в более-менее открытой форме предложил продать ему душу. Но так и не рассказал.
Харри уже допивал второй полулитровый бокал, когда увидел ее в полумраке, за одним из столиков у стены. Она с еле заметной улыбкой смотрела прямо на него. На столе перед нею стояло пиво, в пальцах была сигарета.
Харри взял свой бокал и направился к ней:
— Можно?
Вибекке Кнутсен кивнула на свободный стул:
— А здесь какими судьбами?
— Живу неподалеку, — объяснил Харри.
— Это я уже поняла, но раньше ты здесь не появлялся.
— У меня возникли разногласия в моем постоянном ресторане касательно происшествия, случившегося на прошлой неделе.
— Не пускают? — с хрипотцой рассмеялась она.
Харри этот смех понравился. И она сама — тоже. Возможно, из-за макияжа и полумрака. Ну и что? Ему понравились глаза — живые, игривые. Детские и умные. Совсем как у Ракели. Но на этом сходство заканчивалось. У Ракели были узкие, чувственные губы. А широкий рот Вибекке казался еще больше от ярко-красной помады. Ракель одевалась элегантно и неброско, а стройностью немногим уступала балерине — ни единой складочки жира. Вибекке сегодня была в тигровом топике — столь же кричащем, как и леопардовый. Ракель ассоциировалась у Харри с притушенными тонами: темные глаза и волосы, загар. Вибекке выделялась в полумраке рыжими волосами и белой кожей. Особенно — кожей ног.
— И что ты тут делаешь одна? — спросил он.
Она пожала плечами и сделала глоток из стакана:
— Андерс уехал, вернется только к вечеру. Я тут развлекаюсь.
— И далеко он уехал?
— В Европу или еще куда… Знаешь ведь, они никогда ничего не рассказывают.
— А чем он занимается?
— Продает утварь для церквей и молелен. Кафедры, запрестольные перегородки, кресты и прочее. Новые и бывшие в употреблении.
— Надо же. И у него есть дела в Европе?
— Когда какой-нибудь швейцарской церкви нужна новая кафедра, ее можно привезти из Олесунна, а старую отреставрировать и переправить в Стокгольм или Нарвик. Он постоянно в разъездах, проводит в них больше времени, чем дома. Особенно в последнее время. Собственно говоря, последний год. — Она затянулась сигаретой. — А сам он даже и не лютеранин.
— Нет?
Она покачала головой, выпуская густой дым из красных, покрытых мелкими морщинками губ, и подтвердила:
— Его родители были пятидесятниками. Он вырос среди всего этого. Я была однажды на их «службе». Знаешь, стало жутковато, когда они начали бессвязно лопотать на несуществующем языке, называя это «глоссолалией». [11] А ты бывал?
— Два раза, — ответил Харри. — В Филадельфийском приходе.
— Обрел спасение души?
— Увы, мне просто нужно
11
Кульминацией обряда «крещения Духом Святым» у пятидесятников считается знамение дара (глоссолалия, произнесение непонятных, бессмысленных звуков в состоянии религиозного экстаза).
— Ну-ну, не обрел Христа, так хотя бы свидетеля.
Харри пожал плечами:
— Так и того нет: он там больше не появлялся, да и по указанным адресам я не смог его найти. А уж спасения души я точно не обрел.
Харри допил пиво и подозвал бармена. Вибекке прикурила новую сигарету.
— Я весь день пыталась к тебе дозвониться на работу.
— Вот как? — Харри вспомнил пустой входящий звонок на автоответчике.
— Да, но мне сообщили, что ты этим делом не занимаешься.
— Если ты о деле Камиллы Луен, то так оно и есть.
— Так что я поговорила с другим, который приходил на вызов. Симпатичный такой.
— Том Волер?
— Да. Рассказала ему кое-что про Камиллу. Тебе в прошлый раз не смогла.
— Почему?
— Потому что там был Андерс. — Она глубоко затянулась. — Он очень болезненно реагирует, если я говорю что-то порочащее Камиллу, просто в бешенство приходит. Хотя мы ее почти и не знали.
— А зачем тебе ее порочить, если ты ее не знала?
Вибекке пожала плечами:
— Я так не думаю, это Андерс так считает. У него твердая позиция, что за всю жизнь женщина может заниматься сексом только с одним мужчиной. — Она ткнула окурок в пепельницу и добавила: — А лучше вообще ни с кем.
— Значит, у Камиллы мужчин было больше, чем рекомендует Андерс?
— Она обращалась к ним по имени. Имена были разные.
— Откуда тебе это известно? Плохая звукоизоляция?
— Нет, звукоизоляция между этажами прекрасная. Зимой вообще ничего не слышно, но летом, когда окна открыты… Знаешь, в таких дворах…
— …все очень хорошо слышно. Знаю-знаю.
— Именно. Андерс часто со злостью захлопывал окно спальни. А когда я говорила, что ей там, наверное, хорошо, уходил и ложился в гостиной.
— Ты об этом хотела мне рассказать?
— Да. И еще. Мне тут позвонили. Я поначалу решила, что это Андерс, но, когда он звонит, на заднем плане обычно слышится шум. Он ведь звонит с улицы, когда выезжает в Европу. Удивительно, что шум всегда совершенно одинаковый — как будто он всякий раз звонит из одного и того же места. Ну, неважно. А тут звук был другой. В другой раз я просто положила бы трубку и не вспомнила об этом, но после того, что случилось с Камиллой… Да и Андерс уехал…
— Ну и?
— Да нет, ничего страшного. — Она устало улыбнулась, и ее улыбка Харри тоже понравилась. — Кто-то просто дышал в трубку, но я испугалась. Потом решила позвонить тебе. Волер сказал, что этим займется, но номер, с которого звонили, разумеется, не определили. А убийцы, они ведь всегда возвращаются на место преступления, да?
— Это в романах, — ответил Харри. — Я бы выбросил это из головы.
Он покрутил бокал. Лекарство начинало действовать.
— А ты и Андерс, случайно, не знакомы с Лисбет Барли?