Пентаграмма
Шрифт:
Мужчина кашлянул. Николай закрыл глаза и решил, что сразу же по приходе домой омоет тело душем, а слух — музыкой Чайковского.
— Святой отец, так выходит, что порок, как и вода, ищет, где ниже. Если есть в характере хоть малая дырочка, трещинка, слабинка, порок всегда найдет ее.
— Все мы грешники, сын мой. Ты пришел в чем-то покаяться?
— Да. Я был неверен моей любимой женщине. Изменил ей с развратницей и, хотя не любил ее, не нашел в себе сил, чтобы отказаться.
К горлу Николая подступил ком.
— Продолжай.
— Она… Я был
— Был, говоришь? Так, значит, ты перестал с нею встречаться?
— Они умерли.
Николай вздрогнул: не только от его слов, но и от интонации, с которой он их произнес.
— Они?
— Она была беременной. Мне кажется.
— Мне печально слышать о твоих потерях, сын мой. А твоя супруга знает об этом?
— Никто об этом не знает.
— А от чего она умерла?
— От пули в голове, святой отец.
Николая обдало холодом. Ком подступил снова.
— Ты в чем-то еще хочешь покаяться, сын мой?
— Да. Есть один человек. Полицейский. Я видел, как женщина, которую я люблю, пошла к нему, и ко мне закрались мысли о том, чтобы…
— Да?
— Согрешить. Это все, святой отец. А теперь вы можете прочесть молитву об отпущении?
В храме стало тихо.
— Мне… — начал Николай Луб.
— Святой отец, мне пора идти. Вы не будете так добры?
Николай снова закрыл глаза, начал читать и открыл их, только когда дошел до слов:
— Прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.
Он перекрестил голову мужчины, тот прошептал благодарность и быстрыми шагами вышел из церкви.
Николай остался на том же месте и слушал эхо собственных слов. Кажется, он вспомнил, где видел этого человека. В Старом Акере, он приходил с новой Вифлеемской звездой взамен сломанной.
Как священника Николая связывал обет соблюдать тайну исповеди. И услышанное не заставило бы ее нарушить, но что-то неладное было в самом голосе мужчины — в том, как он говорил про свои мысли о том, чтобы… Чтобы что?
Николай выглянул в окно. Где же облака? Кажется, вот-вот начнется дождь, но сначала будут гром и молния.
Он запер дверь, встал на колени перед маленьким алтарем и начал молиться с таким искренним чувством, какого не испытывал уже многие годы. Просил Господа укрепить и наставить на путь истинный. И даровать прощение.
В два часа в дверях кабинета Беаты появился Бьёрн Холм и сказал, что у него кое-что для нее есть.
Она встала и прошла за ним в фотолабораторию. На шнуре для просушки висел только что напечатанный снимок.
— Сделано в прошлый понедельник, — сказал Бьёрн. — Примерно полшестого, то есть через полчаса после убийства Барбары Свендсен. За это время можно спокойно доехать на велосипеде от площади Карла Бернера до Фрогнер-парка.
На фотографии была улыбающаяся девочка на фоне фонтана. Рядом с ней был виден кусок скульптуры. Беата ее узнала — «Дерево и ныряющая девушка». Она любила забираться к этой скульптуре в детстве, когда мама с папой на воскресенье выезжали с
Сейчас Беата смотрела не на нее. Она смотрела на самый край фотографии, где у зеленой урны стоял мужчина с коричневым пакетом в руке. Он был одет в облегающую желтую куртку и черные спортивные штаны, какие носят велосипедисты. На голове был черный шлем, на лице — солнечные очки и маска.
— Велокурьер, — прошептала Беата.
— Лица все равно не видно, — ответил Бьёрн Холм.
— Да, но… — Голос Беаты прозвучал словно эхо. Не сводя глаз с фотографии, она протянула руку. — Лупу…
Холм отыскал увеличительное стекло на столе между пакетиков с реактивами и передал ей.
Беата прикрыла один глаз и начала водить лупой по фотографии.
Бьёрн Холм посмотрел на начальницу. Он, разумеется, слышал истории про то, как она работала в следственном отделе, как сидела сутки напролет, запершись в видеокомнате, просматривала записи ограблений: кадр за кадром, подмечая все новые подробности телосложения и жестикуляции, контуры лиц за масками, и в конце концов устанавливала личности налетчиков, потому что видела их раньше (к примеру, на записи налета на почту, которую сделали пятнадцать лет назад, когда сама Беата еще под стол пешком ходила, а потом оставили в архиве на жестком диске, где записаны миллионы лиц и каждый налет за всю историю видеонаблюдения). Кто-то утверждал, что у Беаты очень хорошо развита часть мозга, отвечающая за память на лица. Поэтому Бьёрн Холм смотрел не на фотографию, а на то, как Беата рассматривает каждую деталь, хотя понимал, что ничему у нее не научится, потому что для этого нужны особые врожденные способности, которых у него нет.
Потом он понял, что Беата рассматривает вовсе не лицо мужчины.
— Коленка, — сказала она. — Видишь?
Бьёрн Холм подошел ближе:
— Что там?
— На левой. Похоже на пластырь.
— То есть нам нужно искать человека с пластырем на ноге?
— Смешной ты, Холм. Прежде чем искать того, кто на этой фотографии, нужно выяснить, может ли он быть нашим веломаньяком.
— А у кого мы это выясним?
— У единственного человека, который видел его с близкого расстояния. Сделай копию фотографии, а я пошла за машиной.
Свен Сивертсен с убитым видом смотрел на Харри. Тот только что изложил ему свою невероятную теорию.
— Я действительно ни о чем не подозревал, — прошептал Сивертсен. — Я никогда не видел фотографии жертв в газетах. На допросах мне называли имена, но они мне ничего не говорили.
— Ну, пока это только теория, — сказал Харри. — Мы не знаем, действительно ли это велокурьер-маньяк. Нужны конкретные доказательства.
Сивертсен ухмыльнулся:
— Лучше докажи, что у тебя уже достаточно материала, чтобы с меня сняли обвинение. Тогда я представлю свидетельства против Волера.