Пентакль
Шрифт:
Он остановился, переводя дыхание. «Не могу… Почему не могу? Что за сила запрещает мне любить двух? Пусть я женюсь на Ире. Это справедливо. Я ее люблю. Я усыновлю ее Кирюшку. Пусть будет нормальная семья. Пусть Ира поступает в универ, хоть бы и на вечернее…
Но с Алисой я же не расстанусь? Что мне мешает любить одновременно Алису?..»
Он споткнулся о выступающий из земли кусок строительной арматуры. Чуть не упал. Огляделся – и здесь стройки. Новый стадион, рядом теннисные корты, малышня с ракетками, лет по восемь-девять,
– Замах – удар! Ну-ка, еще раз, слева: замах – удар! Смотрим все на мяч… Вадик, выше ракетку!
Тяжелое предчувствие – счастливое предчувствие – ужасное предчувствие – накрыло Кирилла, будто суповой крышкой. Девушка, одетая в короткую белую юбку, в белой тенниске, с широкой лентой-»резинкой» на черных волосах. Она стояла в нескольких метрах, командуя малышней твердо и вместе с тем по-дружески, как любил и умел это делать сам Кирилл.
– Справа! Слева! Замах – удар! Потянуться за мячом! И снова в стоечку! Так, хорошо! Теперь разобрали мячи и стали вдоль стеночки, постучали…
Строй детей рассыпался. Кирилл глядел, как во множестве мелькают зеленые подошвы китайских кед.
Потом увидел прямо перед собой – за железной сеткой – белые брезентовые туфли. Белые носки. Белые ноги, мускулистые, с круглыми крепкими коленками. Подол коротенькой теннисной юбочки…
Перехватило дыхание. Кирилл ухватился за железную сетку – как узник или как зверь в зоопарке.
– Вы что-то хотели спросить? – весело поинтересовалась девушка. Тяжелая грудь колыхнулась под белым сатином тенниски.
– Да, – сказал Кирилл обреченно. – Как вас зовут?
Босоножки безнадежно порвались. На старых туфлях лопнула подошва. Даже кеды просили каши. Вся, буквально вся обувь Кирилла – кроме черных туфель, естественно, – в один день пришла в негодность по разным естественным, хотя и обидным причинам.
…За витриной обувного магазина толпился хвост многообещающей очереди. Кирилл вошел и встал, и не ошибся: давали летние мужские югославские туфли. Он еще успел сбегать домой за деньгами.
На другой день обновка приказала долго жить: обнаружился брак. Мама ходила в магазин, возмущалась, деньги ей вернули, но менять неудачную покупку было уже не на что.
Черные туфли смирно стояли на опустевшей обувной полочке. Как будто они тут ни при чем.
– Кирюша, – сказала мама. – Ну хоть мне ты можешь объяснить, что случилось? Петровы жалуются, что им слишком часто стали звонить. Они не могут по сто раз в день звать тебя к телефону…
– Я люблю Иру.
– Ну и прекрасно! Тебе двадцать шестой год. Давно пора…
– Я люблю Алису.
– Какую Алису? Глупости! Откуда она взялась?
– Она создана для меня. Она понимает меня с полуслова. Я люблю ее. Она…
– Ну так выбери, кого ты любишь!
– Викторию.
– Кого?!
– Виту,
– Так, – сказала мама, подумав. – У меня с тобой, Кирилка, никогда не было никаких проблем – ни в детстве, ни в институте, ни сейчас. Видать, за все надо платить. Все проблемы явились в куче, и явились, откуда не ждали. У тебя гормональный взрыв.
– Что?!
– Надо к врачу пойти, Кирилка. В школе ты относился к девочкам спокойно и после школы тоже… Не очень они тебя занимали. Выходит, лучше бы ты в шестнадцать лет перебесился.
– Мама. – Кирилл взялся за голову. – Ты посмотри… У каждого человека есть кто-то, с кем можно прожить жизнь счастливо, так?
Мама недоуменно молчала.
– Иногда найти его не получается. Встречаются чужие люди. Что-то их объединяет…
– Кирилл, – обеспокоенно сказала мама. – У тебя голова не болит?
– А у меня сразу встретились все, в кого бы я мог влюбиться… нет, полюбить. Если бы любая из них… одна – я был бы просто счастлив, мама! Но их три. И, если я… если… короче говоря, у нас город немаленький, и их может оказаться больше. Четыре. Или пять. Или десять…
Он вдруг поймал мамин взгляд. Поднялся со стула, пошел в ванную. Сунул голову под струю холодной воды. Тщательно вытер лицо и волосы полотенцем.
Мама не двигалась с места.
– Мама, – сказал Кирилл, снова усаживаясь напротив. – Ты прости. Я… уже все. Считай, что я пошутил… Все по-прежнему, мама.
Она смотрела жалобно. Ей очень хотелось поверить.
Кирилл плотнее перевязал сверток. Три слоя полиэтилена – не промокнет; в старину так избавлялись от младенцев, чья судьба не определена либо, наоборот, предопределена слишком хорошо. И младенец плыл себе в люльке по водам реки, пока в конце пути его кто-нибудь не подбирал…
Он подошел ближе к берегу и опустил сверток в воду. И долго смотрел, как тот уплывает.
Позади были сто неудачных попыток избавиться от туфель. Кирилл пытался сбагрить их сотрудникам в школе. (Импортные! Дешево! Почти не ношенные!) Пытался продать на толкучке, где едва ускользнул от милицейского патруля. (Скандал! Учитель-спекулянт! Глядишь, и с работы уволили бы…) Пытался оставить во дворе рядом с мусорным баком, но мама нашла и принесла обратно…
Сверток зацепился за корягу. Освободился. Двинулся вниз по течению – медленно и торжественно, как пароход «Адмирал Нахимов», на котором Кириллу однажды довелось побывать. Кирилл не стал дожидаться, пока плавучий сверток скроется из виду. Вытер пот тыльной стороной ладони – и потрусил к автобусной остановке.
– Где ты так долго? – с беспокойством спросила мама. – И, кажется, промочил туфли?
Кирилл посмотрел на свои ноги.
Хорошо, что в прихожей накануне перегорела лампочка и мама не могла разглядеть как следует его лицо.