Пентакль
Шрифт:
Врать было трудно. Конечно, знала. Ночь, Грековская, 38, «Харизма LTD.»…
Анна Павловна теряла мужа. Теряла живого, еще не очень старого, родного человека. Сколько раз она предлагала своему Биму умыть его через дверную скобу? Отшептать от порчи? Снять сглаз и дать попить травок? Не сосчитать. Муж молчал и смотрел.
Так смотрел, что лучше бы отвернулся.
– Не буду я бриться. Незачем.
В сердце Нюрки закипел чайник. Огромный синебрюхий чайник со свистулькой, давным-давно забытый на огне. Пар ударил в рассудок, ошпаренные мысли кинулись
– Ах ты…
Смысл был сейчас неважен. Муж оторопел, машинально вставая навстречу этому хриплому, бессмысленному, страшному выдоху. Выше Нюрки на голову, широкоплечий, он выглядел в этот момент сутулым и пришибленным недорослем.
– Подойди к окну. И гляди в оба.
Хлопая дверью, сквозняком летя через подъезд, в домашнем халате выскакивая во двор, Нюрка чуяла, что Бим стоит у окна. Спиной чуяла. Позвоночником. И чайник в сердце надрывался парным свистом. Если бы она хоть понятие имела, что собирается делать…
– Нюрочка? Доброе утро…
Соседка Вероника выгуливала древнего пуделя Артемона. Патриарх собачьего рода, Артемон давно пережил свой век, и это знали все. Ходить пес мог плохо, с лестницы его сносили на руках, а по двору водили, прихватив под брюхом специальным полотенцем, поддерживая за поводок и дополнительную опору. Иначе ноги не держали бедную собаку. Клочья белоснежной в прошлом шерсти вылезли, обнажив младенчески розовые проплешины.
Пудель тряс головой, равнодушный ко всему.
– Здравствуйте, Верочка. Привет, Артюша!
Нюрка присела рядом с псом. Легко погладила лысеющую голову, заглянула в печальные собачьи глаза. Безумие, бред психопата, но из влажной глубины на нее смотрел уходящий муж. Шарлатанка, смотрел он. Почему они верят тебе, смотрел он. Да, я здесь, у окна, торчу, как дурак. Ну и что?
Чайник взорвался вместе с сердцем.
– Пойдем гулять, Артюша? – тихо спросила Нюрка Гаврош, чувствуя, как из нее во все стороны летят синие стальные осколки, как освободившийся ухарь-свист пригибает деревья во дворе. – Гулять, а? Верочка, давайте я с ним пройдусь…
Во дворе еще долго вспоминали, как умирающий пудель Артемон, заливисто лая, носился за ведьмой Нюркой от гаражей к песочнице, от забора до подъезда, и, глядя на это небывалое зрелище, психопат-ротвейлер Дик обмочился от страха.
Вернувшись домой, она застала мужа у окна.
– С завтрашнего дня начинаешь помогать мне с клиентами, – задыхаясь, бросила Нюрка в родную спину. – Я одна не справляюсь. Понял, Бим?
– Понял, Бом, – ответила спина.
Муж пересек комнату, мимоходом прижался к Нюрке плечом и отправился в ванную.
– Бом, куда ты дела мою бритву?! – через минуту заорал он. – Вечно у тебя ни арапа не найдешь…
Она шла в магазин за продуктами и улыбалась. Все было хорошо. Муж очухался, сейчас с клиентом работает – любо-дорого посмотреть. Кашпировский с Чумаком в одном флаконе! Погода стояла праздничная,
– Какие люди! На ловца и зверь бежит…
Сегодня гребень у Иннокентия был синий в лимонную крапинку.
– Анна Павловна, ты бы в офис заглянула? Разговор есть.
– Опять в полночь?
Хорошее настроение стремительно таяло, как пломбир на сковородке.
– Зачем в полночь? В отличие от посторонних лиц, сотрудников мы принимаем с десяти до семнадцати по будним дням. Обеденный перерыв с часу до двух. Надеюсь, повесткой вызывать не придется? Покеда, бабанька!
Иннокентий подмигнул Нюрке, подражая Шарапову из «Места встречи», и двинулся дальше походкой развинченного киборга.
В глазах потемнело – то ли солнце за тучку зашло, то ли ясность бытия по затылку шарахнула. Дура ты, Нюрка, ох и дура! Простофиля распоследняя. Зарегистрировали, говоришь? В базу внесли? И с тех пор пруха тебе пошла косяком? Верно говоришь, как на исповеди. А думала ли ты, глупая баба, чем за фарт свой, за везение-наитие платить станешь? Что этот ковен, или как его, с тебя имеет? Какие налоги за хлопоты берет, какой валютой?! Пожалуй, неспроста твой благоверный захандрил, расхворался, запил, уж и на тот свет одним глазом косить начал. А ты поперек пошла.
Перебежала дорожку.
Чай, за полтинник перевалило, бабанька. Пора бы и умишком обзавестись. Ведь известно: «Ежели в каком месте чего прибавится, то в другом непременно убавится». Ломоносов, кажется, сказал. Со школы запомнилось.
Выговор влепят? С занесением? Премии лишат?
Ой, вряд ли! Не та контора.
Никогда ни в бога, ни в черта, ни в сглаз-приворот, ни в рога-копыта не верила, а тут аж испарина прошибла. Ноги подкосились; хорошо, скамеечка рядом оказалась – рухнула на нее Нюрка, глаза закрыла, сидит, отдышаться пытается. Мысли в голове тараканами бегают, мечутся, выход ищут.
Не отдам.
Мужа не отдам.
Сама вляпалась, сама и расхлебаю.
Брать такси она не стала. На престарелом дребезжащем трамвае добралась до цирка, оттуда долго шла пешком, успокаивая нервы. Казенные пятиэтажки, в народе именуемые «хрущами», в этом районе города мирно соседствовали с частным сектором, где, в свою очередь, роскошный особняк с презрением топырил балконы над косой развалюхой.
День был серый, как тамбовский волк.
Свернув на Грековскую, Нюрка замедлила шаг. Автозаправка. Дом под сносом. Какой-то завод, огорожен бетонным забором с «колючкой» поверху, клином уходит вглубь, в невидимые, гулкие пространства. Частный стоматологический кабинет доктора Артемчука. Над входом – зуб в соломенном канотье приплясывает на кривых мощных корнях. Счастливая улыбка зуба доверия не вызывала. Ага, вот и номер 38.