Пепел ковчега
Шрифт:
– Он к нам с неофициальным визитом. По пути из Тегерана в Минск.
Кондаков, настроенный самым решительным образом, устремился к дому, где проживала вдова, а девушка-фотограф, достав из тайника нацболовское знамя и пачку китайских петард, бросилась искать частника, который согласился бы в пожарном порядке доставить её на Кутузовский проспект.
На цыпочках подкравшись к нужным дверям, Кондаков приложил ухо к замочной скважине. Голосов и звона посуды слышно не было, зато ритмично скрипела кровать. Сопеева врачевала своего подбитого дружка
Вскоре скрип пружин прекратился, в глубине квартиры стукнула дверь и в водопроводных трубах загудела вода. Кто-то из любовников принимал душ.
Пробормотав: «Пора!» – Кондаков поджёг пакет и, дождавшись, когда пламя доберётся до плёнки, сунул его под дверь вдовушкиного жилища, для пущей на– дёжности законопатив щель ковриком для ног.
Не прошло и минуты, как из замочной скважины вытекла струйка сизого, вонючего дыма, а в квартире раздались приглушённые вопли: «Горим! Горим! На помощь!»
Кондаков, дабы сохранить инкогнито, поднялся этажом выше и приготовился наблюдать предстоящую душераздирающую сцену, так сказать, из галёрки. Впрочем, в случае непредвиденных осложнений он всегда был готов прийти на помощь.
Дверь затряслась от толчков и ударов изнутри. Как это всегда бывает в минуты паники, ключ не поворачивался, а запоры заедали. Однако Кондаков особо не волновался – он верил в самообладание генеральши и в физическую силу её избранника.
В конце концов так оно и случилось. Дверь распахнулась, и оба любовника, окутанные клубами ядовитого дыма, вывалились на лестничную площадку. Нежданная беда, надо полагать, застала Кузю-Федю в постели, поскольку он прикрывал свои обнажённые чресла простыней. Сопеева, на тот момент находившаяся в ванной, успела сунуть голову в ночную рубашку, но лёгкий ситец сразу прилип к мокрому телу и ниже уровня пупка опускаться никак не хотел. Таким образом, задница вдовы, несмотря на свои уникальные размеры, сохранявшая определённую привлекательность, была выставлена на всеобщее обозрение.
Однако крайняя фривольность собственных нарядов занимала «погорельцев» меньше всего. Радость от чудесного спасения не могла затмить животрепещущие материальные проблемы. Толкая своего дружка обратно в эпицентр бедствия, Сопеева вопила:
– Всё сейчас пропадёт! Нищими по миру пойдём! Милостыню будем клянчить! Спасай сумочку, которую я на трельяже оставила! Там и деньги, и документы, и всё на свете.
Прикрыв лицо локтем, преданный Кузя-Федя бросился в задымленную квартиру, а вдова принялась звонить во все соседские квартиры, правда, без всякого успеха. В один из моментов она повернулась к Кондакову передом, оголённым от живота до кончиков ногтей, и тот невольно отпрянул – настолько вызывающе порочна была красота зрелого женского лона.
Тем временем дым понемногу редел, и вскоре на лестничную площадку вернулся Кузя-Федя, прижимавший к сердцу заветную сумочку. Уже который раз на дню он сменил свой облик, превратившись не то в негра, не то в трубочиста.
– Ну слава богу! – Чмокнув мужественного огнеборца
Кондаков, ради одного этого мгновения и затеявший весь нынешний тарарам, буквально впился глазами в её руки. Однако ничего примечательного, кроме тоненькой пачки документов и ещё более тоненькой пачки денег, в сумочке не оказалось.
Но ведь если бы вдова владела оставшимся от мужа бетилом, она в первую очередь стала бы спасать его. Следовательно, гражданку Сопееву, шестидесяти пяти лет от роду, можно было смело сбрасывать со счетов.
Тем временем Кузя-Федя уже заглядывал в очистившуюся от дыма квартиру.
– Вроде бы ничего не сгорело, но воняет страшно, – сообщил он. – И копоть кругом.
– Ничего, зато тараканы передохнут, – сказала из-за его спины рассудительная Сопеева, продолжавшая сверкать голым задом. – На отраве сэкономим.
Дверь за ними захлопнулась, и спустя короткое время пружины кровати вновь заскрипели.
Глава 4
Братья Сопеевы
Отправляясь на рандеву с младшим сопеевским отпрыском, Цимбаларь располагал следующей информацией: его зовут Николаем Григорьевичем и он работает редактором в одном малоизвестном издательстве, которое пытается привить отечественной читающей публике вкус к творчеству западных постмодернистов, давно утративших популярность даже у себя на родине.
Тем не менее издательство процветало, о чём можно было судить по качеству плащей и пальто, вывешенных в небольшом уютном гардеробе, где заправлял добрый молодец, которому скорее пристало бы таскать тюки в Речном порту, чем следить за сохранностью чужих шмоток.
Впрочем, гардеробщик выполнял ещё и функции привратника, благо лестница, ведущая в кабинеты редакции, находилась рядом с его закутком.
– Вы к кому? – с вымученной вежливостью осведомился он.
– К Сопееву, – сквозь зубы процедил Цимбаларь, глубоко презиравший всё это недавно народившееся холуйское сословие.
– Вам назначили?
– Что-о-о? – Цимбаларь недобро прищурился.
– Сопеев вас приглашал?
– Ещё чего! Я сам кого хошь приглашу. – Цимбаларь, не любивший щеголять своей должностью, с большой неохотой предъявил удостоверение.
Нельзя сказать, чтобы гардеробщик очень обрадовался такому визитеру, однако дорогу ему заступить не посмел, а лишь деликатно поинтересовался:
– Вы без верхней одежды?
– Без, – проронил Цимбаларь, даже поздней осенью ходивший как бомж, заложивший своё единственное пальто в ломбард.
Редакция занимала от силы пять кабинетов, и Сопеев-младший отыскался в самом крайнем из них, выходившем окнами сразу и на людный проспект, и на тихий дворик. Сидя на подоконнике, он что-то диктовал сухопарой стервозной машинистке, словно бы сошедшей с картины Гогена «Любительница абсента».
Сам Николай Григорьевич росточком вышел в отца, а склонность к полноте унаследовал от матери. В свои сорок он выглядел на все пятьдесят. Украшали его лишь волосы, хотя и сильно поредевшие от лба к затылку, но ещё задорно кудрявившиеся над ушами.