Перед бурей
Шрифт:
по приезде в Омск Васильев женился на девушке, только
что окончившей местную гимназию, и через нее установил
тесный контакт со старшими группами молодежи. В сво
бодное время Васильев, забрав жену и еще человек десять
гимназистов и гимназисток, любил кататься на лодке по
Иртышу или устраивать веселые пикники в Загородной
роще. По своим политическим настроениям Васильев отно
сился к тем кругам русской интеллигенции, которые шли
в
влияние на учеников было, несомненно, положительным:
оно укрепляло в них ненависть к царизму и толкало
в сторону участия в революционном движении.
Другой учитель, который примерно тогда же появился
на омском горизонте, представлял собой фигуру несколько
иного типа. Его фамилия была Токмаков, и он приехал
к нам откуда-то с юга, если память мне не изменяет, из
Харькова. Токмаков преподавал в женской гимназии исто
рию и спустя короткое время стал предметом поклонения
со стороны своих учениц. Объяснялось это отчасти его
внешностью: Токмаков был интересный брюнет, с тонкими
чертами лица и изящно-округлыми движениями. Однако
дело было не только в чисто мужской привлекательности
нового учителя. Очень сильное впечатление на учащихся
производили также его эрудиция и красноречие. На уро
ках Токмаков много и интересно рассказывал из истории
России — и притом совсем не по Иловайскому! Иногда
эти уроки превращались в блестящие лекции, о которых
199
разговоры шли потом по всему городу. Токмаков примы
кал к течению легальных марксистов и пытался в таком
духе освещать исторические события. Конечно, это был
не диалектический материализм, однако в обстановке тех
дней да еще в сибирском медвежьем захолустье Токмаков
являлся звездой первой величины на нашем педагоги
ческом небосводе. Несмотря на свою внешнюю сдержан
ность, Токмаков во внеклассное время охотно встречался
с молодежью. Нередко в его небольшой холостой
квартире собирались старшие гимназисты и гимназистки
из более «серьезных» («несерьезных» Токмаков к себе не
пускал) и обсуждали с ним волнующие их вопросы. И это
было очень полезно. Ниже я расскажу, как он мне помог
в поисках огней жизни.
Все указанные явления не могли не отразиться на со
стоянии нашего гимназического мирка. В его затхлой,
пропитанной гнилостными испарениями атмосфере потя
нули легкие, едва уловимые струйки чего-то нового, не
обычного, колеблющего столь знакомую нам мертвечи
ну прошлого. Литературно-музыкальный
ром я выше упомянул, был одним из проявлений этого
грошового «либерализма» царской педагогической бюро
кратии.
На вечере выступали преподаватели и учащиеся гим
назии. Михновский был главным распорядителем. Петров
предложил мне прочитать одно из моих стихотворений.
Я согласился, но поставил условием, что выбор стихотво
рения делаю я сам. Это условие было принято. Тогда я
заявил, что буду читать поэму «Еретик», посвященную
великому философу и астроному XVII века, Джордано
Бруно, по приговору инквизиции погибшему на костре.
Я очень увлекался в то время этой замечательной фигурой
и считал его одним из моих исторических героев. К моему
удивлению, Петров не возражал против моего выбора, хо
тя «Еретик» был глубоко пропитан духом протеста против
церковного изуверства в области науки. Впрочем, в этом
лишь еще сказалось наличие нового, «либерального»
курса в гимназии.
На вечер собрались сливки омского «общества» из кру
гов военной и гражданской бюрократии, слегка разбавлен
ные представителями местной интеллигенции. Присутство
вали также гимназисты старших классов и большое коли
чество приглашенных гимназисток. Накануне вечера я?
200
внезапно и совсем некстати расхворался. Мать было хо
тела удержать меня дома, но я не мог этого допустить.
С повышенной температурой я отправился на вечер. Одна
ко в сутолоке и волнении окружающей обстановки я очень
скоро позабыл о своем нездоровье. Когда пришла моя
очередь, я, нервно одергивая свой синий гимназический
мундирчик, быстро поднялся на эстраду. Сотни глаз сразу
устремились на меня, но я уперся взглядом в узкий про
ход между стульями и, не обращая ни на кого внимания,
несколько глуховатым голосом начал свою поэму. Сначала
я испытывал легкое смущение, — впервые в жизни мне
приходилось выступать перед большой аудиторией, — но
скоро оно прошло. Чем дальше, тем спокойнее я становил
ся и закончил уже вполне уверенно.
Раздались рукоплескания. «Галерка», состоявшая из
гимназистов, совершенно неистовствовала и громко требо
вала: «бис»! Я быстро переглянулся с ней и решился
внять ее требованию. Я хотел продекламировать только
что написанное мной стихотворение «Мне снилась мрач
ная, глубокая долина», посвященное бурской войне. Но