Перекличка
Шрифт:
— Мы потрудились, и нам захотелось мяса, — спокойно сказал он.
Возле дома из фургона вылезали хозяйка, дети и Памела. Галант и Николас были у камня вдвоем, я стоял за углом конюшни, наблюдая за ними и прислушиваясь.
— Я ведь оставил тебя тут за хозяина, ты должен был присматривать за всем, — сказал Николас.
Галант пожал плечами.
— Где овцы? — спросил Николас, подходя к нему чуть ближе.
— В вельде, где же еще.
— Приведи их в крааль. Я хочу пересчитать отару.
Галант странно усмехнулся. Не говоря больше ни слова, он неторопливо направился на пастбище, оставив Николаса возле
Недоставало пяти.
— Онтонг, — спросил Николас. — Что ты скажешь об этих овцах?
Неприятный был вопрос. Мне не хотелось отвечать на него впрямую.
— Думаешь, кто-нибудь украл их? — спросил я его.
— Ничего я не думаю. Я тебя спрашиваю.
— Мне трудно ответить, баас.
— Ну а ты, Ахилл? Что ты скажешь?
— Я просто пригнал стадо домой, баас.
Я стоял, глядя на Николаса. Он повернулся к Галанту, но тот смотрел мимо, куда-то вдаль, что-то насвистывая сквозь зубы, хотя и не сказать, что весело.
— Может, вы видели следы леопарда? — спросил Николас, все еще пытаясь подсказать нам выход.
Тут Галант прекратил свистеть и обернулся к Николасу.
— Это не леопард, — сказал он. — И не шакал.
— А кто же в таком случае?
— Это я зарезал их.
— Я велел тебе резать по одной в неделю. Тебе этого показалось мало?
— Нам хотелось больше.
Николас загасил большим пальцем трубку и сунул ее в карман рубахи.
— Ты причинял мне немало хлопот и до отъезда, Галант, — сказал он. — Возвращаясь, я надеялся, что будет лучше. Я ведь уже предупреждал тебя, верно?
— Верно.
— Онтонг, Ахилл. — Николас говорил медленно, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Берите его и привяжите в конюшне.
Я попытался было остановить его.
— Баас… — сказал я.
Но было поздно, он уже решился.
— Пошли, — сказал нам Галант. — Ведите меня.
А пока мы вели его, он все оглядывался назад, словно желая убедиться, что Николас тоже пойдет следом.
Он сам улегся на пустую бочку в конюшне и подставил нам запястья и лодыжки, которые мы связали ремнями. Мы робко стояли возле него, боясь поглядеть с глаза друг другу, пока — нам-то показалось, что прошло не меньше часа, — не пришел Николас с бичом и кожаным ремнем. Ремень он дал Ахиллу, а бич мне. Вот это уж мне совсем не по душе. Коли хочешь выпороть своего раба, делай это сам. Не рабское это дело.
— Я сыт твоими выходками по горло, Галант, — сказал Николас. — Давай, Онтонг, начинай. Чего ты ждешь?
С трудом подняв голову, Галант обернулся и поглядел на Николаса.
— Зачем ты заставляешь их? — спросил он. — А сам что, боишься?
— Онтонг! — приказал Николас.
Я стегнул Галанта по спине. От удара с красивого жакета, кружась, поднялась пыль.
— Боишься? — снова язвительно спросил Галант.
Тут Николас точно потерял голову от бешенства. Он выхватил у меня тяжелый бич и принялся пороть Галанта, хлеща куда попало; бич взлетал и опускался вихрем. От заморского жакета уже остались одни лохмотья, гиппопотамова кожа бича
— Баас… — сказал я наконец.
Я вовсе не хотел перечить хозяину, но опасался, что, если он не остановится вовремя, случится ужасное. Он не слышал меня, чуть не рыдая от ярости при каждом новом ударе. Больше терпеть это было нельзя, и я слегка коснулся его руки:
— Может, хватит, баас? Ты убьешь его.
Николас остановился столь же внезапно, как и начал. Резко обернулся и с диким бешенством в глазах поглядел на меня. А затем отшвырнул бич и выбежал из конюшни.
Уже сгущались сумерки, когда мы с Ахиллом отвязали Галанта и притащили его в хижину, с трудом приведя в чувство холодной водой.
Только бы он наконец извлек из этого урок, думал я. Гроза надвигалась давно, и вот она грянула. Может, оно и к лучшему, может, теперь небо прояснится, и в Хауд-ден-Беке воцарится покой.
Но я его недооценивал. Чему быть, того не миновать.
Что толку бесконечно угрожать друг другу и наскакивать друг на друга, как два драчливых петуха, как бойцовые петухи в Кейпе, о которых рассказывает Ахилл. «Берегись, Галант, — говорит Николас, а потом еще: — Предупреждаю тебя». И наконец: «В последний раз». Но последнего раза нет и не может быть, и не обрести покоя, пока не дойдешь до края. Где моя стена? Посмею ли я? Когда я стегаю лошадь, меня бьет дрожь. «Черт подери! — хочется крикнуть. — Почему ты стоишь и покорно все терпишь? Ведь ты же гораздо сильнее меня и гораздо больше. Почему не взбрыкнешь, почему не затопчешь меня тяжелыми копытами? Почему не вырвешься, почему не умчишься в горы, чтобы никогда оттуда не возвращаться?» Но она не смеет. Позволяет избивать себя, издеваться над собой, усмирять себя. Терпит все, что с ней ни сделают. А я не могу. Не могу.
«Не доводи его до крайности», — говорит Онтонг. Что он понимает? Вовсе не Николаса я довожу. Плевать мне на его стену. А вот не сробеть перед моей собственной — дело другое. Иначе уж лучше выкопайте мне могилу и заройте меня в землю, и не надо никаких листьев бучу, пусть себе тхас– шакал бродит, сколько ему угодно.
Теперь мне все ясно. Быть детьми в Лагенфлее — это одно, а прижиться в Хауд-ден-Беке — совсем другое. Часто, когда мы со злобой и отчаянием глядим друг на друга, Николас кричит: «О господи, Галант, что это с тобой? Я тебя просто не узнаю. Мы ведь так хорошо ладили друг с другом».