Перелет
Шрифт:
ШАНДОР ШАРКЕЗИ О МИКУЛИХЕ: — Микулих попал в плен в феврале 1945 года, в мае его отпустили, и он продолжил учебу в университете, начатую прежде. Он находился в Венгрии до декабря 1945 года, после чего сбежал в Румынию.
РАССКАЗ ПАЛА АЛМАШИ: — Потом я попал в тюрьму на основе сфабрикованного обвинения и с 1950 по 1956 год был в заключении. Во времена Ракоши о военных в движении Сопротивления вообще не упоминалось… Наконец, в 1959 году, когда я работал инженером в Государственном комитете стандартов, ко мне пришел человек, показавший удостоверение госбезопасности и попросил завтра в три часа быть на улице Дьёркочи, где мне хотят задать вопросы по одному важному делу. Попросил не волноваться…
Я
Следователь достал из пачки фотографий одну и сказал, что это некто Тибор Микулнх, что его недавно задержали в Румынии и передали нам и что он уже в тюрьме и теперь то давнее дело окончательно прояснилось. Когда я внимательно присмотрелся к изображенному на фотографии мужчине, я узнал в нем того самого типа, который 22 ноября в квартире Тарчаи давал показания Радо и его сотрудникам о каждом из нас…
Вскоре мне устроили очную ставку с этим Тибором Микулихом. Затем последовал судебный процесс, на котором в качестве свидетелей вызывали вдов Байчи-Жилииски и Вильмоша Тарчаи.
Тибора Микулиха приговорили к смертной казни через повешение. 6 октября 1960 года приговор был приведен в исполнение…
ПИСАТЕЛЬ ТИБОР ЧЕРЕШ: «К концу войны среди кадровых офицеров венгерской армии, которые представляли собой костяк вооруженных сил, сформировались четыре группы в зависимости от их взглядов.
Первая, сравнительно малочисленная, выступала за немедленный и решительный разрыв с Германией, требовала повернуть оружие против немцев (причем действовала в полном соответствии со своими убеждениями). Вторая, наиболее многочисленная, группа состояла из людей колеблющихся; они ясно видели (да и трудно было этого не понимать), что немцы привели нас к катастрофе, но эти люди рассматривали войну как битву двух сверхдержав, считая, что никакого реального влияния на ход событий они оказать не смогут (таких офицеров было очень много в осажденном Будапеште). Третья группа состояла из офицеров, которые считали, что должны до конца защищать родину, ее знамя, быть верными присяге (даже после того, как со сцены ушел престарелый адмирал, [47] считавшийся «знаменосцем»). Такие люди даже в плен сдавались только после получения приказа от вышестоящего командования. И наконец, последняя, тоже не очень многочисленная группа, которая поддерживала Салаши и бежала с ним в Австрию. О ней лучше вообще и не вспоминать. Правда, на мой взгляд, Микулих относился все-таки к третьей категории, думающей о верности какому-то мифическому знамени нации…»
47
Миклош Хорти во время военной службы в годы австро-венгерской монархии получил звание адмирала.
ИЗ ДНЕВНИКА ПАЛА АЛМАШИ: «Первый день в тюрьме на проспекте Маргит мы провели почти в унынии. Утром к нам в камеру привели полковника Абафи, капитана полиции Аладара Дюриша. На другой день к нам попал Янош Топ, Иштван Патаки, Шандор Чера. Из нашей группы в камеру попали Миклош Балашши, Пал Немет. К моему большому удивлению, не был арестован Имре Радваньи. В субботу привезли Иштвана Тота. К счастью, многие остались на свободе. Нилашисты не смогли целиком «выявить» всю нашу сеть… В четверг и пятницу непрерывно шли допросы. Радо держался холодно, со сдержанной, нарочитой вежливостью. Конечно, все это меня сломило. Я был грязен, небрит. Только присутствие в камере друзей помогало держать себя в руках. В субботу утром я наконец попросил у Радо разрешения позвонить по телефону жене. Вскоре я узнал, что жена, Юц, была у него еще в четверг… Младший лейтенант Ловас разрешил мне поговорить с Военно-техническим управлением, с Ч., который сообщил: в четверг в тюрьму на проспект
Слушание по нашему делу началось в три часа дня. После проверки анкетных данных нас из зала удалили, в нем остался только дядя Банди (Байчи-Жилински). Слушание его дела продолжалось отдельно до восьми часов вечера. В это время нас уже держали в общей камере, однако это была самая трудная для меня ночь. На следующее утро, приблизительно в половине одиннадцатого, дошло дело и до нас, заседание продолжалось до двух часов дня, а затем после перерыва — до половины пятого вечера. Так закончилось это цирковое представление. На следующий день осталось лишь огласить приговор…»
ИЗ ДНЕВНИКА КАЛЬМАНА РЕВАИ: «Ключники, громко бряцая ключами, направились к камерам, находящимся в разных закоулках здания, чтобы вывести обвиняемых. С жутким скрипом открывались грязные, обитые железом двери. Мы выстроились в темном коридоре, стараясь улыбкой как-то подбодрить друг друга.
У каждого из нас за спиной стоял жандармский унтер-офицер. Они были вооружены винтовками с примкнутыми штыками.
Мы двинулись в путь. Одни за другими открывались решетчатые ворота внутри коридоров. Во время перехода мы смогли переброситься друг с другом словечком-другим. Это здорово. Ничего страшного с нами не произойдет! Нас ведут наши усатые венгерские гонведы [48] … они ведь не позволят, чтобы…
48
Солдат (досл. — «защитник родины»); звание рядового в венгерской армии.
И хотя процесс закрытый, зал переполнен! Что же было, если бы процесс был открытый?! Первого, кого я замечаю, это капитана жандармерии Эндре Радо, отъявленного злодея из особого отряда Национального трибунала расплаты, патологически злобного человека. Я его хорошо знаю. Ведь это он арестовал меня на квартире моего друга Вильмоша Тарчаи.
— Ты, дегенерат и полный идиот, гусарский офицер, ты тоже в «товарищи» записался? — начал он тогда допрос, не зная того, что подсказал мне, как следует защищаться. В ходе следствия я изображал этакого идиота.
В первых рядах я увидел «брата» Шютте. Присутствовал в зале и «сверхминистр» Коварц, думаю, в качестве «контролера». С удивлением и страхом я заметил среди присутствующих Чабу Семере, гусарского капитана, активного участника нашего движения. Чтобы прийти в зал суда, требовалась недюжинная смелость. Только бы его не схватили!
Во время следствия мы все руководствовались одним: надо сделать все, чтобы не арестовали остальных. И нам это удалось. Я гордился этим, даже сидя в зале суда.
Нас построили в несколько рядов. Я стоял между Вильмошем Тарчаи и Миклошем Макай в первом ряду. Мне показалось, что все выглядит чересчур театрально, и я решил: буду наблюдать за всем не как обвиняемый, а как сторонний наблюдатель.
Три часа дня. Суд идет. Прямо напротив меня занял место председатель суда — генерал-лейтенант Дюла Варгашши. Справа от него — секретарь суда Вильмош Доминич, слева — заседатель, полковник жандармерии Ласло Хайнацкёи, начальник отдела общественного порядка министерства внутренних дел нилашистского правительства.
Представителем обвинения был апатичный военный судья капитан Дюла Шимон.
Я бы не сказал, что этот ансамбль внушал нам какое-то доверие и надежды. Когда я бросал взгляд на нашу охрану, в моей душе возникало более приятное ощущение.