Перелом
Шрифт:
Один из гангстеров откашлялся.
– Это – Гриффон.
Мне больше не хотелось смеяться. Он назвал мою фамилию. И если они ошиблись, значит, им необходим был мой отец. Тоже невероятно: как и я, он не принадлежал к числу тех, кого выгодно похищать.
Человек в кресле с той же едва сдерживаемой яростью процедил сквозь зубы:
– Это не Гриффон.
– Не может быть, – с определенной долей нерешительности продолжала настаивать резиновая маска.
Человек встал с кресла и носком элегантного ботинка перевернул меня на спину.
– Гриффон –
– Вы нам этого не говорили.
Второй гангстер пришел на помощь первому и произнес с явным американским акцентом:
– Но мы наблюдали за ним весь вечер. Он обходил конюшни, осматривая каждую лошадь, давал указания. Это – Гриффон, тренер.
– Помощник Гриффона! – Человек вновь уселся в кресло, вцепившись в подлокотники с тем же усилием, с которым, по-видимому, сдерживал гнев. – Встать! – резко сказал он.
Я попытался подняться на четвереньки, но это было так утомительно – да и с какой стати? – что я вновь осторожно улегся на пол. Атмосфера в комнате при этом не стала менее напряженной.
– Встать! – в бешенстве повторил он. Я почувствовал тупую боль в бедре, открыл глаза и увидел занесенную для второго удара ногу гангстера, говорившего с американским акцентом. Меня почему-то удивило, что он обут в ботинки, а не в сапоги.
– Хватит. – При звуке резкого голоса он так и застыл в нелепой позе. – Посадите его на стул.
Американец взял стул и поставил его напротив кресла, футах в шести. “Середина викторианской эпохи, – машинально отметил я. – Красное дерево. Сиденье, вероятно, было прежде тростниковым, а сейчас его обтянули ситцем в цветочек”.
Резиновые маски подняли меня и опустили на стул, так что связанные руки оказались за спинкой. Затем, отступив на шаг, они замерли на месте.
С высоты моего положения мне стал лучше виден их хозяин, хотя ситуация оставалась столь же загадочной.
– Помощник Гриффона, – повторил он. Злобы в его голосе поуменьшилось, она как бы отошла на задний план: смирившись с ошибкой, он искал теперь приемлемый выход из положения. Правда, недолго.
– Пистолет, – сказал он, и резиновая маска тут же повиновалась.
Хозяин был толст и лыс и вряд ли, глядя на свои старые фотокарточки, он остался бы доволен сопоставлением. Жирные щеки, тяжелый подбородок, набрякшие веки не могли до конца скрыть его когда-то изящных черт, которые еще можно было различить в линии носа и дугах бровей. В принципе он имел все данные для того, чтобы быть очень красивым человеком, и выглядел, начал фантазировать я, как если бы Цезарь неожиданно предался обжорству. Как и всякого толстого человека, его можно было бы принять за добряка, если бы не глаза, в прищуре которых безошибочно угадывалась злая воля.
– Глушитель, – ледяным тоном произнес он. В его раздраженном, презрительном голосе слышалось явное наплевательство на двух дураков в резиновых масках.
Один из них вытащил глушитель из
– Я не помощник Гриффона, – сказал я. – Я его сын.
Он закончил привинчивать глушитель и начал поднимать пистолет.
– Я – сын Гриффона, – повторил я. – И в чем, собственно дело?
Глушитель завис в воздухе, где-то на уровне моего сердца.
– Если вы собираетесь меня убить, – продолжал я, – то по крайней мере скажите, за что?
Голос мой звучал более или менее нормально. Хорошо, что он не мог видеть, как по моей спине и груди ручьями течет пот.
Прошла вечность. Я уставился на него, он – на меня. Я ждал. Казалось, в голове у него завертелись колесики и защелкали пружинки, совсем как в игральных автоматах.
Через некоторое время, в течение которого пистолет не опустился ни на миллиметр, он произнес:
– Где твой отец?
– В больнице. Еще одна пауза.
– Сколько он там пробудет?
– Не знаю. Месяца два-три.
– Он умирает?
– Нет.
– Что с ним?
– Автомобильная катастрофа. Неделю назад. Он сломал себе ногу.
Еще одна пауза. Рука, державшая пистолет, не шелохнулась. “Это будет ужасно несправедливо, – подумал я, – если придется вот так взять и умереть. Но ведь смерть вообще – несправедливость. Возможно, всего лишь один человек на миллион заслуживает ее, да и то, если речь идет не об убийстве – самой несправедливой из всех форм смерти”.
В конце концов Цезарь заговорил более спокойным тоном:
– Кто будет тренировать лошадей летом, если твой отец не поправится?
Только большой опыт работы с хитрыми промышленниками, которые громко чертыхались направо и налево, а в самый разгар спора шли на уступки, чтобы добиться желаемого, помог мне удержаться на краю той пропасти, где я очутился. Испытав огромное облегчение от столь безобидного вопроса, я чуть было не сказал ему правду: это еще не решено. Как стало известно позже, ответь я подобным образом, он бы выстрелил не задумываясь. Ему нужно было, чтобы в Роули Лодж работал постоянный тренер, а не временно исполняющий тренерские обязанности человек, которого к тому же похитили и который мог натворить своей болтовней немало бед.
Поэтому, повинуясь инстинкту, я ответил: “Тренировать лошадей буду я сам”, – хотя до этого не имел ни малейшего желания оставаться в конюшнях после того, как будет подыскан подходящий тренер.
Видимо, вопрос этот для него действительно являлся критическим. Страшный черный круг глушителя дрогнул, описал дугу и опустился вниз. Толстяк положил пистолет на колени.
Судорожный всхлип вырвался из моей груди, когда я понял, что самое страшное позади. Меня затошнило. Впрочем, мое будущее продолжало оставаться неясным: я все еще находился в неизвестном доме, связанный, и понятия не имел, по какой причине попал в заложники.