Шрифт:
Камиль Зиганшин
Перелом
Наконец-то унылая и длинная зима кончилась, а бурливая, клокочущая весна мало помалу сменилась размеренным летним покоем.
Теплым июньским днем неутомимый бродяга Корней отправился к озеру, которое обнаружил в юго-восточной части Впадины этой весной, в пору массового пролета птиц. Оно находилось между трех холмов и питалось небольшими ручьями, стекавшими с них.
В скиту все были изумлены, узнав о существовании озера: "Сколько лет живем, а не ведаем о нем". Если учесть, что водоем имел почти полверсты в диаметре, и
Обнаружить озеро Корнею помогла природная наблюдательность: собирая весной у подножья одного из холмов сладкую в эту пору клюкву, он обратил внимание, что стаи птиц садятся и взлетают с одного и того же места. По мере того, как скитник поднимался на холм, до него стали доноситься крики множества птиц и вскоре, из-за деревьев, блеснула гладь озера с небольшим скалистым островком посередке. Отдельные крупные льдины, точно серые тени призраков блуждали по воде. Над ними, с металлическим скрежетом, носились не знающие покоя чайки.
Заливы озера буквально кишели водоплавающими. Мелководье бороздили утки всех мастей: степенные крякши, юркие чирки, горластые клоктуны; важные гусаки; особняком - лебеди. Иные птицы резвились в воздухе, выделывая сложные пируэты, закладывая крутые виражи. Другие - куда-то торопливо улетали, третьи - возвращались. Птиц было такое множество, что от их разнородного крика, гогота и хлопков крыльев сам воздух казался беспрерывным, радостно-ликующим стоном. Невообразимый галдеж и плеск воды не прекращались ни на минуту. Несмотря на разноголосицу, все они воспевали весну, начало нового круга жизни.
Сейчас поверхность озера с затонувшими в нем облаками блестела, как полированная: пережив радость встречи с родиной, птицы погрузились в заботы по высиживанию потомства.
Корней шел по обрывистому берегу, когда приметил на сером фоне островка ярко-зеленое пятно.
– Весной его не было, - подумал он... В этот момент, прямо из-под ног, с оглушительным треском вылетела сидевшая на яйцах куропатка. Чтобы не наступить на гнездо Корней отвел ногу в сторону, но, угодив в свежую медвежью лепешку, поскользнулся и, не удержав равновесия, полетел с обрыва. Обо что-то ударился. Раздался жуткий хруст.
Корней попытался было сразу встать, но боль в ноге была такой острой, что тут же сел. Кость левой голени согнулась так, словно в ней появился дополнительный сустав. Перелом!!!
Осознав всю серьезность своего положения, Корней лихорадочно размышлял, что предпринять.
Пытаясь подозвать Снежка или Лютого, он поулюлюкал, посвистел. Холмы, плотным кольцом окружавшие озеро, не выпустив призыв о помощи, ответили дружным эхо. Теперь Корнею стало понятно, почему это озеро так долго не могли обнаружить. Сколько не кричи, за холмами никто ничего не слышит.
От деда парнишка как-то слышал, что сообразительные лисы при переломе закапывают лапу в мягкий грунт и терпеливо неподвижно сидят, пока кость не срастется. "Надо попробовать?" - решил скитник и, корчась от боли, сполз поближе к воде. Снял с поврежденной ноги чуни с опорками. Выкопал рукой
Когда взмокший Корней с облегчением откинулся на спину, его напряженное лицо прояснилось. Теперь следует набраться терпения и ждать помощи. А для начала не мешает оглядеться.
Он лежал на берегу залива. За спиной, в пяти саженях поднимался, ощетинившийся густым лесом, обрыв. На вершине старой, с обломанной верхушкой лиственницы, словно шапка, нахлобученная на ствол, гнездо заправского рыбака - скопы. Слева и справа небольшие заводи, заросшие местами осокой. Само озеро окружено зелеными холмами.
Передохнув, он, на всякий случай, еще несколько раз поулюлюкал Снежка, но кроме двух грузных, блестящих, словно ваксой намазанных ворон, давно алчно вглядывавшихся в беспомощно лежащее существо, да подтянутого куличка, беззвучно семенившего по влажному илу, на его крик никто не обратил внимания.
Обездвиженного Корнея стало донимать, нимбом колыхавшееся над головой, комарье. Пока скитник возился с ногой, они почти не беспокоили, но, как только он лег на спину, набросились с таким остервенением, что можно было подумать будто в окрестностях кроме него нет ни единого живого существа. Пришлось достать из котомки банку с вонючей дегтярной мазью с какими-то, известными только деду, добавками, и натереть ею руки, шею и лицо. Кровопийцы с сердитым писком кружились вокруг, но кусать перестали. Под этот назойливый, монотонный писк Корней даже задремал.
Проснулся от влажного толчка в щеку.
– Лютый, ты?
В ответ шершавый язык лизнул его.
Скитник обнял поджарого друга, потрепал за пышные бакенбарды, взъерошил дымчатую, с коричневым крапом шерсть.
– Умница! Молодец, что нашел! Давай, брат, выручай! Видишь, я не ходячий. Беги в скит, приведи отца... Давай, иди, иди... Что с тобой? Не понимаешь? Повторяю: иди в скит. Приведи отца.
Лютый, изображая нежелание, выразительно отвернул морду и бесстрастно наблюдал за носившимися над озером, словно серебристые тесемки, чайками.
Корней, наконец, сообразил, что кот в скит не пойдет даже по такому чрезвычайному поводу: после недавней стычки с Маркелом, он в скиту ни разу не появлялся.
Хотя эту историю и стычкой-то назвать трудно. Так, обычное недоразумение. Но кот обиделся сильно. А дело было так.
В самом начале апреля, Маркел, соскучившийся по солнцу, вышел на крыльцо и, водя узловатым пальцем по строчкам, перечитывал слабеющими глазами любимые "Златоструи". Эту книгу Маркел берег пуще других, в руки никому не давал. Положив ее на скамью, он зачем-то зашел в дом. А Лютый, лежавший рядом на ступеньке крыльца, обратил внимание на бег страниц, перелистываемых набежавшим ветерком. Рысь привстала и, гася его, нерасчетливо махнула когтистой лапой. Две вырванные страницы понесло по снегу.