Перелом
Шрифт:
Глава 21
А народ дорвался — ведь мы наконец разрешили и им повоевать, а то до сих пор эта волна мобилизации работала на заводах и шахтах. И многие ворчали, причем этому немало способствовала пропаганда, которая возвеличивала героев-фронтовиков. Мы, конечно, старались хвалить и тружеников тыла, но все понимали, что только фронт мог доказать мужественность человека. Поэтому-то все так и рвались туда. Да, они знали, что там убивают, но мы часто крутили кадры с хроникой боевых действий, организовывали собрания с участием фронтовиков, где те рассказывали о боях, проводили семинары и практические занятия, где наши психологи учили методикам действий в опасных ситуациях, да и ежедневные занятия на тактических полях рождали в людях уверенность, что их не убьют, тем более в брониках.
Так что народ был психологически подготовлен и рвался на фронт. И мы "пошли навстречу", тем более что неожиданно реализовались многие проекты, требовавшие до этого много людских ресурсов. Ну, не то чтобы совсем уж "неожиданно" — планы и сетевые графики у нас были, хотя постоянно и нарушались. Но ежедневные планерки, совещания, расшивка узких мест породили ощущение,
Так, мы наконец-то обеспечили себя многими материалами, и прежде всего железом и жидким топливом. Это в первые месяцы войны мы воевали на том, что нашли на складах — топливо, заводские запасы черных и цветных металлов, а то и переплавка в металлолом подбитых танков и железнодорожных рельсов — все это давало обеспечение нашим войскам и возможность поддерживать тыл. Но сначала я, а потом, когда победоносное наступление Красной Армии все дальше откладывалось — и другие — начали приходить к мысли, что долго на этих запасах не протянем. Поэтому-то все меньше сопротивления вызывали мои попытки наладить какое-то производство, и прежде всего — топлива и стали. Железо тут выплавляли — на небольших заводиках, из болотной руды, так что на первое время мы использовали эту возможность. Но одновременно проводили геологические изыскания. Точнее — не то чтобы "проводили" — просто продолжили ту работу, что тут велась и до войны. За первые пару месяцев мы собрали команды геологов, что работали в БССР, подтянули разведочное оборудование, специалистов, что не успели эвакуироваться в тыл, и продолжили геологические изыскания. Очень нам помог и архив геологоразведки, что мы тиснули из-по носа немцев. Ну и постепенно собранное оборудование, прежде всего бурильное — станки, двигатели, несколько десятков тонн бурильных труб — советское государство настойчиво и целенаправленно изучало свои недра. Так что уже в сорок первом у нас работало более сотни геологоразведочных партий. Одних буровых работ мы проводили на сотни метров в сутки. А еще отбор проб, копка шурфов — геологи исследовали недра и по химическим веществам, что выносились водами в приповерхностные слои. Искали прежде всего нефть — я про нее просто помнил, что она в Белоруссии есть. Но и металлы тоже искали — раз есть болотные руды, то откуда-то же железо поступает?
И у геологов это возражения не вызывало. Это для меня Белоруссия была ровной поверхностью. Ну, с какими-то возвышенностями на Белорусской гряде, которые назывались горами, хотя я их таковыми не особо считал — ну что это за горы, если даже самая высокая — Святая Гора, находившаяся в тридцати километрах на запад от Минска — была всего триста сорок пять метров в высоту. Но после революции в БССР потопталось немало геологов, в том числе и академиков — Карпинский, Блиодухо, Тутковский, Мирчинк, да и геологов рангом пониже поработало немало — Жирмунский, Розин, Горецкий. Десятки человек. И вот их трудами и из их рассказов я понял, что на самом деле мы и ходили по горам, только они были засыпаны осадочными породами. Почти вровень. Эдакие "подземные горы". И вершинами гор, точнее — горного хребта — была, например, та самая Белорусская гряда, где кристаллический фундамент был скрыт слоем от нескольких сотен до нескольких просто метров. А, например, в припятском регионе слой осадочных пород был уже два, четыре, шесть километров — насчет минимум двух ученые были уверены, даже насчет четырех, а по шести были разногласия — по-разному интерпретировали результаты сейсморазведки. Да, до войны тут проводили и сейсморазведку, и гравиметрическую, и магнитометрическую — не по всем территориям, но исследования шли чуть ли не с конца двадцатых годов, когда начались пятилетки.
Так что — "горы есть". Как я запомнил из рассказов геологов, которых много наслушался за прошедшие два года, возникли они в результате длительных геологических процессов. Океаническая кора преобразовывалась в кору континентального типа. Причем на западе Восточно-Европейской платформы кора содержала повышенное количество железа, отчего тут так много болотных руд, которыми издревле активно пользовались восточные славяне, а также титан, ванадий, скандий, и гораздо меньше — никеля, хрома. Породы вырывались наружу, застывали под океанической водой, снова прорывались, базальты превращались в гранит в результате процесса гранитизации, когда под влиянием восходящих по трещинам из мантии газовых и жидких растворов привносились щелочи и кремнезем, которые при высоких температурах и давлениях вымывали железо, кальций, магний, которые откладывались в виде окислов и карбонатов. Трещины постепенно забивались, но из-за подвижек возникали новые — напряжения в коре доходили до предела и рассекали глубинными разломами древние структуры, по которым наверх устремлялись новые потоки магмы, уже с другим составом, что был при образовании коры — когда я мельком заметил "Ну да, плиты-то движутся" — геологи посмотрели на меня то ли как как на Мессию, то ли как на сумасшедшего — оказывается, в то время этой теории о движении континентов и плит еще не существовало, точнее — она уже была высказана, но "светила науки" ее не приняли. Поэтому мой безапелляционный тон вверг геологов в большие сомнения, и хорошо если о действительном положении вещей, а не о моем психическом здоровье. Но скорее всего — все-таки о первом, так как мое здоровье моей психики было уже неоднократно подтверждено, особенно когда я, услышав о магнитных аномалиях к западу от Минска, сразу сказал "Там есть железо" — просто вспомнил про Курскую Магнитную аномалию.
В общем, недра Белоруссии имели бурную молодость и неплохо "погуляли", да и потом были довольно беспокойны. И эта бурная борьба стихий отразилась в строении и составе недр — разломы пересекали их вдоль и поперек, тянулись на сотни километров скрытыми под поверхностью, да еще и рассеченными поперек шрамами шириной до десятков километров, и по ним из глубин поступали новые вещества в виде магмы, газов и термальных вод, постоянно подновляя отложенное
К концу раннего протерозоя кора в общем была сформирована. Но и потом раскололся щит и образовался Припятский прогиб, который заполнился осадочными породами, а из-за повышенной вертикальной проницаемости в него интенсивно поступали потоки веществ из глубин, а сверху это засыпалось осадочными породами — таким образом там и образовались залежи солей, нефти и сланцев. Плиты продолжало корежить — какие-то участки приподнимались, какие-то — опускались — соответственно, менялся поток веществ — либо горизонтальный снос или наоборот нанос на какую-то территорию, либо подъем из глубин по образовавшимся трещинам и разломам. И все это сопровождалось сменами периодов оскадконакопления — геологи насчитали их уже восемь или десять штук — еще шли споры и доисследования, и мы уточняли и проверяли все теории глубинным бурением, и на основе предположений о характере изменений земных недр строили предположения о том, где что может залегать.
Железо мы нашли как раз в местах магнитных аномалий километрах в семидесяти к западу от Минска. Новоселковское месторождение располагалось в двух километрах на юго-запад от деревни Новоселки Кореличского района Гродненской области. Но месторождение сложное. Магнитосъемкой и уточняющим бурением на глубине сто пятьдесят-сто семьдесят метров мы определили шесть рудных тел мощностью от семи до девяноста метров и общей протяженностью более километра. И это было не сплошное тело, потому что после образования руды в недрах продолжались подвижки, поэтому эти тела лежали со смещениями друг относительно друга от двадцати пяти до ста пятидесяти метров по горизонтали или вертикали — землю тут поколбасило изрядно. Да и сами руды не лежали сплошным однородным массивом, они были перемешаны с магматическими породами темно-зеленого, почти черного цвета, с содержанием самих рудных минералов от пятнадцати до семидесяти процентов. Так еще и сами руды представляли собой смесь руд. Основные — это магнетит или гематит — собственно железная руда, и ильменит — железо-титановая руда. А в основных еще вкраплены пирит, то есть сульфат железа, халькопирит, более известный как медный колчедан, да еще присутствует пентаоксид ванадия и кобальт.
То есть руды очень сложные, и разделить все это стоило особого труда. Конечная схема обогащения раздробленной породы выглядела очень замысловатой — сначала сухая магнитная сепарация, мокрая магнитная сепарация, флотация немагнитной составляющей для получения ильменитового (на титан) и сульфидного (на кобальт и медь) концентрата. Сами концентраты тоже представляли собой смеси металлов и неметаллов — так, железный концентрат на самом деле содержал в пересчете на вещества более шестидесяти процентов железа, три процента титана, полпроцента ванадия, пять процентов кремния, один процент серы и пять сотых процента фосфора. То есть разделение не было чистым, зато в железном концентрате уже присутствовали легирующие добавки. Местные-то, что работали на небольших железоделательных заводиках, использовавших болотную руду вплоть до начала войны, рассказывали, что в ряде мест была отличная болотная руда, из которой получалось хорошее, крепкое железо. Это и неудивительно — ведь болотные руды откладывались как раз из вод, что размывали "наши" руды, то есть они были природно легированы ванадием, в чем и был их секрет — ведь он повышает прочность и твердость стали, размельчает зерно, то есть сталь становится более однородной. Вроде секрет японских катан и заключался в том, что они делались из таких природнолегированных руд. Естественно, мы пускали нашу сталь не на клинки — броня и инструменты тоже отлично относились к легированию и ванадием, и кобальтом, и титаном. Такого природнолегированного железного концентрата выходило шестьдесят процентов от породы. Помимо железного концентрата мы получали ильменитовый, содержащий сорок процентов титана, тридцать — железа, ну и по проценту и менее серы, ванадия, фосфора, а остальное — кремнезем. Его получалось примерно семь процентов от массы руды. Этот концентрат давал нам титан и ванадий. Третий тип концентрата — пиритовый — тридцать процентов железа, тридцать — серы, тридцать — титана, процент меди, полпроцента кобальта — тут нам шли сера, титан, кобальт, медь. Но этого концентрата получалось всего один процент. То есть с тонны руды мы получали десять килограммов пиритового концентрата, из которого выходило три килограмма серы, три — титана, сто грамм меди и целых пятьдесят грамм кобальта — как раз напыление жаростойких покрытий на цилиндры и поршни одного двигателя.
Эту схему обогащения, а также выплавку чугуна и его передел в сталь мы прорабатывали и отлаживали более трех месяцев совместно со специалистами с Урала — как раз на Магнитке полно этого титаномагнетита, так что нам оставалось повторить эти процессы, что тоже было непросто. Собственно, с помощью уральских специалистов мы скопировали опытную обогатительную фабрику ДОФ-1, что вступила в строй на Магнитке в тридцать девятом. Правда, та была рассчитана на миллион двести тысяч тонн рудной массы в год, нам же такие объемы пока не снились — в конце первого квартала сорок второго мы начинали всего со ста кубометров, или четырехсот тонн рудной массы в месяц, что в годовом исчислении давало примерно пять тысяч тонн обработанной руды — в 240 раз меньшие объемы. Но объемы нарастали — мы увеличивали механизацию добычи и одновременно добавляли все новые сепарационные и флотационные агрегаты. Взрывы в забоях гремели постоянно, тем более что мы изготовили горизонтальные буровые установки вращательного типа — я такие видел в передачах по каналам Дискавери, с помощью которых трехметровые отверстия для закладки аммотола пробуривались минут за пятнадцать, причем по восемь штук за раз (а на Магнитке еще применяли станки "Металлист" с дедовским способом канатно-ударного бурения, когда подвешенное на канате долото раз за разом ударяет в дно скважины, правда, там была открытая добыча, но уральцы заинтересовались нашим оборудованием). Час — и к взрыву подготовлены очередные три метра породы. А это — почти сотня кубов в проходе сечением пять на пять метров. Взорвать, предварительно раздробить крупные куски для транспортировки, вывезти наверх — еще два часа.