Переломы
Шрифт:
Алиса падает на пол. Врач бросается, чтобы поднять ее.
Доротея резким жестом сбрасывает очки, они повисают у нее на груди.
— Уберите от меня ваши грязные лапы! И оставьте нас в покое раз и навсегда!
— Прошу вас, сядьте.
Психиатр возвращается за стол, а Доротея рвется в дверь, но наталкивается на двух полицейских.
— Я хочу выйти! Довольно меня здесь удерживали!
— Извините, мадемуазель, это невозможно.
Красную от злости Доротею хватают и вынуждают сесть на место. Психиатр отмечает
— С вашего позволения я продолжу излагать факты. В субботу вечером вы отправились к Люку Грэхему. Вы проникли в его дом, вы…
— Почему вы говорите «вы»? Я не ездила к Люку Грэхему, туда поехала Алиса.
Доктор тщательно анализирует все ее поступки и жесты.
— Итак… Алиса проникла в дом Люка Грэхема, чтобы получить какие-то сведения относительно своего психического состояния. И там… Там случилось что-то, о чем Алиса не помнит, я прав?
— Я ничего про это не знаю, меня там не было. Вы начинаете разговор с Алисой, а заканчиваете с мной, я что-то не улавливаю. Вы что, хотите нас сбить с толку? Моя сестра — существо очень хрупкое, оставьте ее в покое.
Доктор помнит, что эта молодая женщина может притворяться и прятаться за разными стилями поведения, которыми она великолепно овладела.
— Вы знаете, куда делось досье на Алису, которое вел доктор Грэхем? Его записи, магнитофонные записи сеансов терапии?
— Нет.
— Как вы думаете, ваша сестра могла их украсть? Как по-вашему, способна она, например, разбить окно, чтобы проникнуть в кабинет своего психиатра?
Доротея стискивает зубы, она чувствует, что ее загоняют в ловушку. Наверное, они уже допросили Алису, и она, конечно, все им рассказала. Может быть, у них даже есть отпечатки ее пальцев.
— Это я виновата. Я попросила ее забрать мой дневник. Это я сказала ей, чтобы она влезла в окно.
Доктор, кажется, оценил ее искренность.
— И где же теперь этот дневник?
— Понятия не имею.
Покусывая кончик ручки, врач переворачивает страницу.
— В тот же вечер Алиса в сопровождении Жюли Рокваль отправилась к вашему отцу. Вы там тоже были, не так ли?
— Частично. Я нередко туда езжу.
— А вы можете мне объяснить, что именно там произошло?
Доротея обхватывает голову руками и упирается локтями в ляжки:
— Я не очень хорошо помню. Я… Я лежала на траве, Алиса, по-моему, только что уехала. И я увидела, как отец целится в меня из ружья, из старого дедушкиного «экспресс беттинзоли». Потом… Я не знаю, кажется, он меня ударил, но пришел Николя, и я тоже убежала.
— Вы убежали? Куда же?
— Я… Я не знаю. Не припомню.
— А у вашего отца есть другое ружье, кроме «экспресс беттинзоли»?
Доротея отвечает
— Да, «сюперпоз дарне» двенадцатого калибра, оно висит в гостиной, между охотничьими трофеями. У него сильно попорчен приклад, но оно отлично стреляет.
— Вы разбираетесь в оружии. А пользоваться им умеете?
— Я в юности много охотилась вместе с отцом. Но Алиса всегда стреляла лучше меня. Она могла попасть в зайца с двухсот метров.
— А Николя умеет стрелять?
— Нет, конечно. Николя ничего не умеет делать, он только хнычет.
Психиатр подходит и внимательно смотрит на нее. Он похож на золотоискателя, который вглядывается в ручей, чтобы отыскать там драгоценные крупицы.
— Доротея Дехане, вы застрелили вашего отца из «сюперпоз дарне» двенадцатого калибра?
Доротея резко откидывается назад. Она потрясена:
— Вы говорите мне, что…
— Что ваш отец мертв. Его убили пулей двенадцатого калибра выстрелом в грудь. Вы не в курсе?
Она трясет головой, смотрит на него невидящими глазами. Психиатр дает ей время, чтобы свыкнуться с шоком. Она не плачет, ее зрачки расширяются, напоминая пятна расплывающейся нефти. Брока дожидается подходящего момента и продолжает:
— Вы испытываете печаль?
Она не колеблясь смотрит ему прямо в глаза:
— Скорее облегчение. Наконец он оставит меня в покое. Отец ненавидел меня больше всех на свете.
Ее искренность свидетельствует об удивительной вещи: Доротее Дехане нечего скрывать. Брока пытается копнуть поглубже:
— С того момента, как мы привезли сюда Николя, он очень мало нам рассказал. Водители видели, как он шел с ружьем в руке вдоль шоссе, и позвонили в полицию. Николя представляется мне очень… скрытным, он боится отвечать на наши вопросы, а стоит повысить голос, как он весь сжимается. Вы полагаете, что ваш отец плохо с ним обращался?
— Мой отец со всеми плохо обращался, — отвечает Доротея. — Но теперь это кончилось. Вы сказали ему, что… наш отец умер?
— Конечно. Пока что он отказывается верить. Он думает, что Клод Дехане не может умереть. — Доктор откашливается: — Мы допросили также некую Мирабель Брё. Вы с ней знакомы?
— Да. Она живет за холмом.
— Услышав новость, она разрыдалась. Судя по всему, он был ей очень дорог.
Доротея сидит с отсутствующим видом:
— Да уж…
Доктор несколько секунд с серьезным видом молчит.
— А как вы думаете, она может быть каким-то образом замешана во всем этом?
— То есть?
— Могла она выстрелить в вашего отца, а потом дать ружье Николя?
Доротея убежденно мотает головой:
— Нет. Только не Мирабель. Она любила моего отца. По-настоящему.
— Иногда можно убить и того, кого очень любишь. Это называется преступлением на почве страсти. Или, может быть, она хотела за что-то отомстить?