Перемирие

Баимбетова Лилия

Сели за стол. По одну руку от меня сидел старший веклинг, по другую — худощавая молодая женщина в темно-зеленом шелковом платье, с льняными волосами, убранными в замысловатую прическу, дальняя родственница Ольсы, имени которой я не знала. За ней, в торце стола, придерживая юбку, со степенным и оттого несколько смешным видом уселась одиннадцатилетняя Гельда. Наискосок от нее села Ольга, ее близняшка, блестя на меня веселыми серыми глазами и непрерывно подталкивая Гельду. "Веди себя прилично, Ольга", — резко сказала Ольса, села рядом с Ольгой, расправила юбку и суровым взглядом посмотрела на близняшек. За Ольсой уселся ее почтенный родитель, очень высокий, широкоплечий, уже начавший полнеть мужчина лет

пятидесяти. У него было красное, немого грубоватое лицо с крупным носом и ярко-голубыми глазами, в коротких русых волосах уже полно было седины. В молодости властитель Квест, пожалуй, был любимцем женщин: в нем присутствовал тот шарм, который делает таких крупных грубоватых мужчин желаннее любых красавцев; он и сейчас был очень обаятелен. Одевался властитель Квест очень изысканно. Камзол из коричневого бархата с оторочкой из соболиного меха, немного светлее по тону, чем ткань камзола, был явно сшит с учетом недостатков фигуры. Располнел он, пожалуй, от спокойной жизни, когда ему больше приходилось заниматься хозяйством, чем упражняться с оружием; про него рассказывали, что он был когда-то непревзойденным бойцом, лучшим во всех северных княжествах. Властитель Квест носил тончайшие кружевные сорочки и шейные платки из коричневого с отливом атласа; драгоценностей он не признавал, и только на правой его руке, на толстом мозолистом пальце надет был неброский перстень со светло-коричневым камнем.

Рядом с ним сидели его родители: невысокий сухонький старичок в шерстяном коричневом камзоле, с седенькой бородкой, с золотой цепью на груди и пальцами, унизанными перстнями, похожий на престарелого вельможу, и такая же сухонькая седая старушка в коричневом платье с очень пышной (по старинной моде) юбкой. Этот старичок постоянно бродил по крепости, его можно было встретить в самых неожиданных местах, от библиотеки до кладовых, но вот мать властителя Квеста я еще не видела, и она совершенно поразила мое воображение. Она была уже настолько стара, что походила не на человека, а на какого-то невиданного эльфа: сухонькие лапки со скрюченными пальцами, все в перстнях и кольцах, сухонькое, покрытое морщинами, остренькое лицо с огромными голубыми глазами, над которым седые волосы уложены в замысловатую прическу. На худой морщинистой шее висело ожерелье из крупных коричневых камней.

Рядом с ней пустовало место Марла. Дальше сидел кейст. Он поймал мерда за руку и усадил рядом с собой. В торце стола пустовала место дарсая, он тоже не пришел к завтраку. С нашей стороны стола, с краю, сидели в ряд трое адраев, совершенно одинаковые, смуглые, сухощавые, с короткими иссиня-черными волосами, в кожаных безрукавках, обнажавших смуглые мускулистые руки, покрытые замысловатыми татуировками. Дальше — младший веклинг, угрюмый, он сидел, совершенно ни на кого не обращая внимания, опустив глаза. За ним сидел старший веклинг, а потом я. Круг замкнулся.

Начался завтрак. Принесли пшеничную кашу с мясом и разложили ее по тарелкам. Бокалы наполнили первой переменой вина; желтоватое прозрачное столовое вина заиграло в солнечных лучах. Зазвенели ложки и бокалы, негромко зазвучали голоса — обычные застольные разговоры. А меня все не оставляло ощущение странности происходящего. Нервы мои были натянуты до предела, и я видела то, что в другое время ускользнуло бы от моего внимания. Я видела, что широкое загорелое лицо властителя Квеста слишком неподвижно; что Ольса, переговорив с отцом, стала вдруг озабоченной и молчаливой. И в этом состоянии напряжения и настороженности я вдруг уловила в разговоре веклингов тихое, почти неслышное: "Эсса Дарринг", — и вздрогнула, как от удара током. Так я до сих пор и не знаю, действительно ли кто-то из них произнес мое бывшее имя или мне просто показалось.

Наболтавшись вдоволь со своим сородичем, старший веклинг

уже собирался вплотную заняться едой, как наткнулся на мой взгляд. Ворон проглотил полную ложку каши и, пережевывая, приглашающе кивнул мне.

— Куда делся дарсай? — спросила я тихо.

— Он уехал, — пробормотал веклинг с набитым ртом.

— Что-о? — сказала я громче, чем хотела. Голос мой разнесся над столом как раз в тот момент, когда всеобщее монотонное жужжание на миг стихло. Два-три лица повернулись ко мне, но тут же обратились к тарелкам и к соседям: жужжание возобновилось.

— И давно он уехал? — продолжала я мешать веклингу завтракать.

— На рассвете.

— Куда?

— Ты думаешь, он мне докладывает? — буркнул веклинг.

Кашу унесли. Перед каждым поставили продолговатую серебряную тарелку с довольно странным блюдом: грудой мелких рыбешек, политой отвратительного вида буроватым соусом. Я подняла брови, оглядываясь по столу на своих сотрапезников: кто рискнет это попробовать? И встретилась глазами с зеленым, как крыжовник, недоуменным взглядом кейста; он усмехнулся мне. Остальные ели, правда, южане не столько ели, сколько смущенно ковыряли вилками в этой непонятной рыбной массе. По их примеру я взяла со стола маленькую двузубую вилку и стала производить археологические раскопки на тарелке.

К рыбе подали красное вино; в бокале оно было точно такого же цвета, как глаза у Воронов: странный цвет для вина, обычно оно бывает рубиновое или, по крайней мере, розовое, но не алое же. Веклинг поглядывал на меня сбоку, явно ожидая продолжения разговора: его рыба тоже не вдохновляла.

— Куда его понесло? — сказала я, — Снег же выпал, он же насмерть замерзнет.

— Я скажу, чтобы он в следующий раз спрашивал у тебя разрешения, — буркнул веклинг.

Я удивленно взглянула на него, с невозмутимым, слегка скучающим видом он копался вилкой в рыбе.

— Думаешь, раз прожил больше пятидесяти лет, можешь мне хамить? — сказала я, наклоняясь к Ворону, — Сколько тебе лет, кстати говоря?

— Семьдесят три.

— Вот когда тебе будет сто семьдесят три, можешь язвить на мой счет, а сейчас не смей, ясно? Я — стратег, а ты кто?

Он усмехнулся, но ничего не сказал.

— Зачем он уехал?

— Спроси у него, когда он вернется.

Это он сказал уже без насмешки. Рыбу унесли; на сладкое было мороженное с тремя сортами варенья. Я положила в розетку ложку абрикосового варенья и стала разминать ложкой мороженное, глядя на то, как оно окрашивается в желтоватый тягучий цвет.

— А если он не вернется? — сказала я тихо, не отводя взгляд от мороженного, — Ведь это возможно. Он тяжело ранен, а в горах последнее время неспокойно. Да и погода.

— Не накликай беду, — быстро и тихо сказал веклинг. Я взглянула на него, он смотрел в розетку с тающим мороженным, и лицо его было не то, чтобы бледно или встревожено, но как-то неподвижно.

— Что ты будешь делать, если он не вернется к ночи?

Веклинг повернулся ко мне.

— Надену на тебя поводок, — раздельно сказал он, — и буду использовать как ищейку. Ты ведь нас чувствуешь, разве нет?

— Громче говорить не можешь?

С безразличным видом веклинг вернулся к своему мороженному. За столом шли обычные разговоры: о зиме, которая в этом году обещала быть суровой, о собранном урожае. Хонг что-то рассказывал адраям по-каргски, и все четверо заливались хохотом; младший веклинг прислушивался к их беседе, презрительно улыбаясь. Властитель Квест вполголоса говорил со своей матерью. Гельда и Ольга пихали друг друга, едва сдерживая смех, и мать властителя Квеста иногда бросала на них строгие взгляды. И только Ольса, сидевшая напротив меня, молчала и почти ничего не ела. Со странно задумчивым видом она водила пальцем по ободку розетки с растаявшим мороженным.