Перемирие

Баимбетова Лилия

— Ольса, да что случилось?

Голос ее прозвучал неуверенно и сбивчиво:

— Я… ох, я не знаю, как сказать. Ты увидишь.

— Куда мы идем?

— К девочкам, — коротко сказала Ольса, но увидев, что я не поняла, пояснила, — К моим сводным сестрам.

Краем уха я слышала уже о том, что, кроме Ольсы и двух ее сестренок, которых я видела, у властителя Квеста есть еще дети, но не от матери Ольсы, предыдущей Зеленой властительницы, которая умерла десять лет назад, а от другой женщины, ставшей его второй женой. Меня не удивляло, что властитель Квест не вернулся в Орлиную крепость после смерти первой жены, ведь Ольсе, новой Зеленой властительнице, было всего одиннадцать, а ее сестренкам — по году.

Не удивляло меня и то, что властитель Квест не уезжал и сейчас, когда Ольсе сравнялось двадцать: вряд ли Ольса способна была самостоятельно управлять крепостью. Но, в сущности, ни властитель Квест, ни его новая семья не имели никакого отношения к Ласточкиной крепости.

Поднявшись на четвертый этаж, мы свернули в полутемный каменный коридор, и острые каблуки Ольсы зацокали по каменному полу. Впереди прошла девушка в светлом переднике с тазом в руках, она поклонилась нам издали и исчезла за поворотом. Наконец, Ольса остановилась и отворила тяжелую дубовую дверь. В коридор хлынул поток света, и пылинки заплясали в солнечных лучах.

Мы вошли в большую светлую комнату, по виду детскую: на полу, покрытом пушистым сине-зеленым ковром, разбросаны были игрушки. Вдоль стены стояли четыре маленькие кроватки, покрытые кружевными покрывалами, на крайней кто-то спал. На стенах, обитых зеленым шелком, висели картины в деревянных рамах: яркие солнечные пейзажи, много света, много воздуха и зелени. Перед окном стоял небольшой письменный стол, и за ним на специальном стуле с высоко расположенным сиденьем сидела пухленькая светловолосая малышка лет трех, пожалуй, и самозабвенно болтала кисточкой в банке с водой. Звон по комнате стоял такой, словно она из-за всех сил размешивала чай. Перед ней на столе стояли фарфоровые баночки с краской и разложены были листы бумаги, поближе — чистые, подальше, на краю стола — уже законченные произведения. Весьма, кстати сказать, художественная мазня, всякие разноцветные кружочки и полосочки, в городах теперь ценят такую живопись, подобную той, какой занялся Ореда Безумный на закате своей жизни.

На диване у стены сидела молодая светловолосая женщина в сиреневом платье с пышной многослойной юбкой и низко вырезанным лифом. На коленях она держала девочку лет пяти в светленьком кружевном платьице; другая девочка тех же лет сидела рядом.

Они обернули к нам испуганные лица. Женщина сняла с колен ребенка и встала.

Она была невысокая, почти одного со мной роста, и вряд ли старше меня. Таких женщин обычно ценят крестьяне, а вовсе не знать, хотя она была довольно красива. Невысокая, полная, с пышной грудью и полными сильными руками. Лицо Ольсы при виде этой женщины выразило неприязнь, и я ее прекрасно понимала, будь я на ее месте, мне тоже было бы неприятно, если мой отец женился бы на этакой кадушке после смерти своей изящной жены, Зеленой властительницы. Но у этой женщины было очаровательное лицо, правда, немного смешное, но внушающее несомненную симпатию. Тонкий, что называется орлиный нос между пухлыми щеками и огромные, словно бы удивленные голубые глаза делали ее до странности похожей на сову, и это было очень мило. Вообще, эта женщина была такого домашнего уютного вида, что, несомненно, имела успех у мужчин, им во все времена нравились такие слабенькие клушки, хранительницы домашнего очага, производительницы детей и вкусной пищи. После жизни с властительницей отцу Ольсы, наверное, захотелось чего-то принципиально иного.

В этом милом совином лице было сейчас выражение испуга и виноватости; она смотрела на Ольсу и ждала чего-то.

— Я привела ее, Инга, — сказала Ольса своим резким голосом, — Не беспокойся.

Это словно послужило для Инги сигналом, ее огромные глаза наполнились слезами, она закрыла лицо руками и разрыдалась. Ее полные обнаженные плечи затряслись. Ольса поджала губы.

Я

молчала, не понимая, что происходит. Ольса потянула меня за руку к маленькой кроватке, стоявшей в углу. Я подчинилась и пошла за ней. Мы подошли и остановились возле изящной детской кроватки из светлого дерева.

Так, среди подушек, обшитых эльским кружевом, укрытая пуховым одеялом, лежала девочка лет десяти. Она разметалась во сне и тяжело дышала, льняные кудри намокли от пота. Ее тонкое личико было покрыто темными пятнами, губы почернели и распухли.

У меня перехватило дыхание.

— Что с ней?

Женщина завыла в голос.

— Инга, иди к себе, пожалуйста, — резко сказала Ольса, — И уведи детей.

Круглые голубые глаза зло глянули на Ольсу, но Инга смолчала. Она подхватила на руки маленькую художницу (та что-то протестующе запищала), тихо велела остальным девочками идти за ней, и вся процессия, сопровождаемая нашими взглядами, скрылась за тихо закрывшейся дверью. Меня это удивило, я думала, она ее захлопнет.

— Так что происходит, Ольса?

Ольса вздохнула. Лицо ее, утратившее оживление злости, стало опять растерянным.

— Она заболела вчера, — сказала Ольса тихо, — вечером стала задыхаться, жаловалась на боль в груди. Инга дала ей настойку ивового корня, и вроде бы боли стихли. А сегодня она вся пошла пятнами и… не приходит в себя.

Она замолчала и неожиданно всхлипнула.

— Ольса!

— Ох, ты не понимаешь! Это же то же самое, что и у других детей, там, в деревнях, и они все умерли, и так страшно…. Но… но… Они были еще младенцами — понимаешь? — а Лейле уже восемь, и я подумала, может быть…. Может, ты сможешь что-нибудь сделать?

— Тех детей осматривали врачеватели?

Ольса кивнула, не переставая всхлипывать.

— И что?

— Я не знаю, Эсса! — вскрикнула она в отчаянии, — Никто не понимает, что происходит! Это дыхание Времени — вот что они говорят! Дыхание Времени коснулось детей, и поэтому они умирают. И это предвестие больших бедствий.

— Перестань плакать, — буркнула я, — Ты видела, как это происходит у других детей?

— Лучше бы я не видела, — тихо сказала Ольса, — это очень страшно, и они так кричат… О-ох…

— Перестань плакать, я сказала. Слезами ты Лейле не поможешь.

— Ты не понимаешь, — говорила Ольса, вытирая лицо, — Это ужасная смерть, хуже просто нет…. Самая страшная…

— И врачеватели ничего не смогли сделать?

Она покачала головой.

— Ольса, милая, ведь я тоже не смогу.

— Я прошу тебя, — прошептала она, глядя на меня полными слез глазами.

— Я даже не знаю, что это такое, Ольса. Единственная, что я могу предложить, — нужно убить ее, чтобы она не мучилась. Раз уж это такая страшная смерть.

— Боги! — воскликнула Ольса.

— Ты хочешь, чтобы она умерла в мучениях? — резко сказала я, уже начиная раздражаться.

— А если… если она выживет? И как я объясню Инге? Она и так ненавидит меня.

— О чем только говоришь? Ты должна думать о Лейле, не о себе, не о Инге. Только ты можешь принять решение.

— Боги, как же я могу, Эсса?! Я не могу, я же…. У нее есть мать. И мой отец, он…

— О, господи, Ольса! — уже в совершенном раздражении крикнула я, — Ты — властительница Ласточкиной крепости! Не Инга, и не твой отец, а ты!

— Но, может быть, она поправиться?

Я промолчала.

Ольса вытерла слезы и мало-помалу успокоилась.

— Подождем, — сказала она, — Это серьезный шаг. Если станет совсем плохо, то да. Но… Эсса, ведь никто не согласиться это сделать.

— Я надеюсь, ты не просишь меня об этом?

Ольса слегка растерялась.

— Эсса, я…

— Не зови меня так, я сказала! И не сваливай на меня свои проблемы! Ты взрослая, Ольса, и именно ты отвечаешь за эту крепость! Не втягивай меня в свои дела, ясно?