Переправа
Шрифт:
— Не читать, сударь! Это тебе не любовный роман. Изучать и брать на вооружение. Хотя… Хотя уставы порядочными людьми для порядочных людей писаны, а с каждым призывом обязательно приходят два-три таких Зиберовых. Этих и золотым словом не проймешь… Поэтому жалость или послабление таким преступны. Не умеешь — научим, не хочешь — заставим, великая формула. Но я удивляюсь не тебе, а твоему Зуеву. Как же это он, опытный сержант, слабину дал?
Малахов поспешил вступиться за своего замкомвзвода:
— Я же тебе говорил, что его за руку не поймаешь. Хуторчук
— Ей-богу, ты меня умиляешь, филолог. Это тебе кажется потому, что ты его сам не слышишь, а только видишь результат. А солдаты все и слышат, и видят. Каждый вечер, когда подводишь итоги дня, все его поступки, даже фразочки, должны стать предметом серьезного разговора.
— А если солдаты будут молчать?
— Будут. Поначалу. Ты учти, что большинству из них всего по восемнадцать лет. Хоть они и шибко грамотные, и начитанные, а много ли они видели в жизни? Большинство поступков твоего молодчика они просто недопонимают, не видят последствий и в целом вреда для армии. Ты и должен объяснить им, что к чему… А один на один тебе с ним не справиться. Он будет тебе из-за угла пакостить, ты его наказывать… Война, а не воспитание. Ты обязан выставить его на свет, чтобы весь взвод, вся рота увидели его настоящее лицо. Если его поведение осудят сами солдаты — тогда ты, Малахов, на коне, тогда ты всем нарушителям перекроешь кислород.
— Задача… В пятницу у нас комсомольское собрание. Что, если поставить этот вопрос?
Хуторчук в сомнении покачал головой.
— Не спеши. Подготовиться крепко надо. У тебя со старшиной контакт?
— Он меня на чай приглашал.
— А ты сходи, сходи. Старшина многое подсказать может. Хороший старшина, Малахов, великое дело. А твой Митяев многих стоит. На таких армия держится.
Хуторчук взглянул на часы.
— Конец света! Через сорок минут у меня беседа с джентльменами. Давай, Боря, в темпе!
И Хуторчук двинулся напролом сквозь кусты к светлой полосе за деревьями. Они вышли из леса за километр от части возле первых домов совхоза. Кое-где в домах уже светились огни, хотя на улице было еще достаточно светло. Над лесом в полнеба пламенел закат.
Неподалеку от того места, где лейтенанты вышли из леса, стояла поперек дороги стельная корова и меланхолично жевала траву. А в нескольких шагах от нее замерла в испуге девушка в джинсах и свободном черном свитере.
Офицеры переглянулись. Девушку они узнали сразу — дочь замполита Ксюша, но им и в голову не могло прийти, что она боится пройти мимо коровы.
— Добрый вечер, уважаемая Ксения Владимировна! — сказал галантный Хуторчук. — Изучаете местную фауну?
Ксюша кивнула и умоляюще взглянула на офицеров.
— Если вы домой, мы готовы сопровождать вас, — продолжал Хуторчук. — Надеюсь, наше общество вас не шокирует?
Малахов чуть не застонал вслух от провинциальной выспренности Виталия. Хорошо, если Ксюша поймет, что Хутор просто валяет дурака…
— Пожалуйста, заберите меня отсюда, — жалобно сказала Ксюша, — а то она… смотрит.
— Я
— Я бескорыстен, — сказал Малахов.
— Конец света! — с притворным негодованием воскликнул Хуторчук. — Стоит появиться красивой девушке, как друзья становятся соперниками. Вам, конечно, это льстит?
— Нисколько, — сказала Ксюша, чувствуя, как запылали щеки, и порадовалась в душе, что в полутьме не видно ее лица.
Они шли по обочине шоссе, и Хуторчук всякий раз на неровностях церемонно поддерживал ее под руки. На дороге зажглись фонари, и лес надвинулся, сливаясь впереди в сплошную черную массу.
— Разрешите вам не поверить, — в голосе Хуторчука было превосходство человека, знающего жизнь. — Все женщины любят комплименты.
Ксюше был неприятен развязный тон Хуторчука, и она мысленно кляла себя за то, что не дождалась автобуса и отправилась домой пешком. Но благодарность за спасение мешала оборвать разговор, и она постаралась ответить как можно мягче:
— Может быть, но я не слышала комплимента.
— Браво! — сказал, смеясь, Малахов. — Мяч в сетке. Мужская команда теряет подачу и проигрывает.
— Ни за что! — возмутился Хуторчук. — Как воспитанный человек, я уступаю дорогу женщинам. Особенно медичкам.
— Почему? — заинтересовалась Ксюша.
— Смертельно боюсь горчичников… Осторожно, море!
Бескрайняя лужа перекрыла шоссе. В редком свете придорожных фонарей она была почти не видна, и Ксюша едва не ступила босоножкой в воду.
— Малахов, бери Ксению Владимировну под локоток, — скомандовал Виталий, — не взыщите, сударыня, другого транспорта у нас нет… Подожмите ножки, миледи, и-и… Бегом марш!
Лейтенанты пробежали по воде, поднимая тучи брызг, и вывезли Ксюшу на сухое место.
— Опять награду потребуете? — отряхивая брызги с брюк, ехидно спросила Ксюша.
Виталий гордо выпрямился, поправил фуражку. В темноте глаза его были не видны, но Малахов готов был поклясться, что они светятся бесовским синим огнем.
— Дурной пример заразителен, — сказал Виталий, — я час от часу становлюсь все бескорыстнее.
— Ксюша, вы какое направление в медицине избрали? — спросил Малахов. Ксюша ему по-человечески понравилась еще тогда, на пельменях у замполита, но с тех пор они ни разу не виделись и он ничего не знал о ней.
— Педиатрию, — сказала Ксюша.
Малахов почувствовал, что и она рада перемене темы, но Хуторчук был начеку.
— Педиатр, педикюр, — мрачно изрек он, — в переводе на русский: пед — нога, кюр — забота, иаторео — лечу… По аналогии: педикюр — забота о ногах, а педиатрия — лечение ногами. Как вы собираетесь лечить малолетних граждан: бутсами или шиповками?
— Туфлями на шпильках, — серьезно сказал Ксюша.
У Малахова испортилось настроение. Хутор словно нарочно сводил разговор к пустому трепу… За автобусной остановкой уже и ворота в военный городок видны, а они так и не успели ни о чем поговорить… Остряк!