Пересечение
Шрифт:
— Нет, конечно.
— Надо пригнать кран, развинтить болты и потом поднять ее краном. Представляешь, какая работа? Подняли — а там бревно, всего-навсего!
Андрей расхохотался снова. Надменно повернулась какая-то дама: загорелое мужское лицо, смелые глаза смутили. Крошечными, трассирующими зрачками дама прошила Дашу насквозь и отвернулась, почему-то сердито. Андрей ничего не заметил — все рассказывал про свою трассу, как про живое существо, в высшей степени симпатичное, хоть и не очень послушное, про "мертвую дорогу" от Салехарда к Игарке —
— У него на трассе, Данюш, сухой закон. На участках вообще выдают только часть зарплаты, остальная хранится в центре. Но и там спирт днем с огнем не сыщешь. Мужики плюются, Юрку бранят почем зря, а на Большую землю не уезжают: интересно он все раскрутил, да и деньги серьезные. Отвалят в отпуск, все больше в Сочи, грозятся: "Ни за что не вернусь, пусть другие уродуются…" Отгуляют свое, спустят денежки и назад… Дань, тебе интересно?
Даша кивает, интересно, да: напротив нее сидит человек увлеченный. Слова долетают не все — музыка, шум, движение, — да и не все она понимает, но его азарт заразителен. Сейчас ей кажется, что ничего на свете нет важнее трубопроводов.
— Даша, выпьем твоего "Мукузани" — ты меня отучила от водки, честь тебе и хвала! За тебя, за нас вместе! Нет, за тебя — за то, что сбежала от того противного хмыря, назло ему спустилась в наш погребок. Слушай, а чего мы ни разу там не были? С нашей стороны это просто свинство!.. Смотри-ка, пустили записи — Армстронг, что ли, хрипит так свирепо? Гигантский мужик, точно?
Ох, какой он смешной! Как радуется победе в главке, с каким азартом режет мясо и пьет вино, расхваливает какого-то Юру!
— Пошли плясать, Даша! Во дает саксофон!
Ритм Андрей чувствует удивительно, его мгновенно схватывает, предвосхищает, от переполненности энергией сам себя пародирует: от музыки отстает, имитируя испуг, ее нагоняет.
— Андрюшка, прекрати, — чуть не плачет от смеха Даша, — не паясничай!
— Я танцую, — заявляет басом Андрей. — Даша, садимся, ввинчивайся, ввинчивайся, Даш! А теперь встаем…
Он подхватывает Дашу, прижимает к себе, движется через такт, как раз вовремя: она устала.
— До чего здорово все с тобой делать, Даша! Ты хоть знаешь, как ты танцуешь?
Еще бы, школа Ленинских гор — на всю жизнь. Даша, закрыв глаза, покачивается в медленном танце. Кругом, взбесившись, воют трубы, со всех сторон рычит доведенный стереофонией до исступления великий Армстронг, а они двигаются лениво и утомленно, можно не открывать глаза и уткнуться в крепкое плечо Андрея. И вдруг Даша слышит сквозь грохот джаза:
— В понедельник я улетаю, забыл сказать. Ненадолго, всего на неделю.
Как это — забыл сказать? Это для него так неважно? Сообщил мимоходом, в танце, радовался весь вечер… Уезжает от нее — и рад… "На неделю…" Это ведь неделя перед ее экспедицией! Они расстанутся потом на целый месяц!
— Я устала.
Даша
— Что случилось? Ты чего, Даша?
Она моргает, отворачивается, но он все равно видит.
— Дашенька, что?! Я ж ненадолго!
— Я не потому… Не поэтому…
Мысли путаются, духота, вокруг прыгают какие-то распаренные толстухи, дурацкий джаз не кончится никогда, а Андрею на нее наплевать.
— Даша! — Чего он сияет, как идиот? — Теперь я вижу — ты меня и вправду любишь! Молодой человек, шампанского!
— С ума сошел, куда нам столько?
Официант с небрежным изяществом открывает бутыль.
— Дорогая, за нас, хорошо? Вот я приеду, куплю цветы, явлюсь к вам в дом и попрошу у Галки твою руку и сердце, идет?
Что это? Кажется, ей делают предложение? Ее выбрали из великого множества женщин! А ведь ей почти сорок, и у нее есть Галя. От радости кружится голова, Даша чувствует извечную гордость женщины — той, почти забытой, исчезнувшей женщины, когда полностью она зависела от мужского выбора.
— Данечка, у тебя целая неделя на хлопоты и приготовления. А потом я приеду, и мы с тобой отправимся в загс.
Да нет же, ни в какой загс она идти не хочет! Ясное понимание этого ошеломляет Дашу. Так страдала, когда осталась одна, так маялась одиночеством, а теперь брак страшит ее, как тюрьма.
— Что, напугал? — Андрей, посмеиваясь, накрывает ее руку своей. — Вот увидишь, все у нас будет отлично.
— У нас и так хорошо, — бормочет Даша, отводя от Андрея взгляд. — Ведь мы любим друг друга…
Музыка стихла, угомонился жаркий разноцветный зал, можно говорить, не кричать.
— Не понял…
Он смотрит на нее пораженный и уязвленный, тяжелые кулаки лежат на столе, сжат твердый рот, лицо точно высечено из камня.
— Не понял, — повторяет он, но это неправда. — Я сейчас, извини.
Большими шагами, не взглянув на Дашу, Андрей выходит из зала. Даша сидит, испуганно съежившись: таким она его никогда не видела. Да она же, оказывается, его совсем не знает! Мгновенно стал чужим и грубым. Ничего не сказал и не сделал, но стал грубым, таким от нее отличным, совсем иная порода. Но почему? Она же любит его, она ему настоящий друг, она все время с ним рядом и ничем не оскорбила его… Сейчас Даша почти боится Андрея, а главное, боится его потерять.
Андрей возвращается, садится напротив, ест, пьет, говорит, даже шутит, но невидимый барьер теперь между ними — он поставил его, и Даше через этот барьер не пробиться. Неужели это ее Андрей? Неужели он ласкает ее ночами, бегает утром за кефиром и молоком, спрашивает, в чем разница между славистами и русистами, признается, что ничего в этой разнице не понимает: разве русские — не славяне? Даша объясняет, рассказывает, напевает даже старинные песни, а он слушает, кивает и сидит смиренно, как ученик.