Переворот
Шрифт:
Шумок недовольства опять пронесся, по залу:
— Отчего же совдеп чинит препятствия?
— Причин много, — ответил Гуркин. — Ходят даже такие слухи, будто инородцы решили вытеснить русских с Алтая. Но это абсурд! Законы для всех едины. И всякие слухи в этом направлении — провокационны. А если неоспоримое право народа такой большой площади как Горный Алтай на самоопределение кем-то превратно понято и по-своему истолковано, будем надеяться, что со временем нас правильно поймут и не осудят. Итак, граждане делегаты, с божьего благословения и благословения народа, пославшего нас на этот съезд, объявляю заседание открытым.
Первым приветствовал съезд священник Стефан Борисов.
Мира, однако, не предвиделось. Съезд проходил бурно. Правда, после доклада секретаря Горной думы Вильдгрубе о текущем положении делегаты немножко приуныли и даже растерялись: больно уж неутешительным был доклад, безрадостной выглядела картина, которую он нарисовал. Особенно тяжело обстояли дела с хлебом — и чтобы предотвратить голод и хоть как-то дотянуть до нового урожая, необходимо иметь пятьсот тысяч пудов… Пятьсот тысяч!
— А сколько запасено? — спросили из зала. — Или Горная дума не занимается этими делами?
— Занимается, — отвечал Вильдгрубе. — Григорий Иванович лично сам обращался в губернский продовольственный комитет за разрешением на покупку хлеба в соседних уездах. Инструктора думы Тюкин, Манеев и Степан Иванович Гуркин были командированы с этой целью в Змеиногорский, Кузнецкий и другие уезды. Но у нас мало средств. Сто тридцать тысяч рублей, собранных путем добровольного самообложения — вот и все. Этого, как вы понимаете, господа… — оговорился Вильдгрубе, смутился несколько и тут же поправился: — Это, граждане делегаты, капля в море. Нынче пуд пшеницы обходится в десять целковых Вот и посчитайте, сколько требуется…
— Положение трудное, — вставил Анучин, — но я уверен, что после съезда дела будут поправлены. Есть еще вопросы?
— Какие могут быть вопросы! — вскинул руку и даже привстал со своего места Аргымай. — Все ясно. Большевики разграбили, продали Россию, а теперь вот и до Алтая добираются… Можем ли мы это допустить?
— Нельзя допускать! — раздались в ответ выкрики.
— Пусть Бийский совдеп у себя хозяйничает! Анучин, в общем-то довольный ходом съезда, мягко пояснил:
— Бийский совдеп — это еще не все зло. А притеснение алтайского туземного населения длится давно. Очень давно. Знаете, кто такой Четов? — оглядел зал и чуть помедлил. — Полковник Четов был основателем Бикатунской крепости. Весной 1709 года, когда он эту крепость возводил, ему, наверное, и в голову не приходило что вскоре вырастет здесь город Бийск и станет одним из центров засилия и обмана алтайских инородцев… Вот откуда идет! — многозначительно сказал Анучин и с улыбкой добавил. — Но давайте будем великодушными и не станем винить в сложившейся обстановке полковника Четова, мир праху его… Поищем причины в другом.
— Пусть Бийский совдеп у себя хозяйничает! — выкрикнули опять из зала.
После перерыва Анучин выступил с основным на съезде докладом: «О необходимости объединения земель бывшего государства Ойрат в самостоятельную республику».
— Итак, граждане Горного Алтая, наступил решающий момент, — говорил Анучин твердым, хорошо поставленным голосом, речь его была гладкой, ровной, но не лишенной внутреннего накала. — Сегодня от вашего благоразумия зависит судьба огромного края, ваша судьба, граждане…
Два дня в доме купца Асанова, по улице Казачьей, продолжался учредительный съезд представителей инородческого и крестьянского населения Горного Алтая.
Было принято постановление: «В силу права на самоопределение народностей, созданного великой русской революцией, съезд признает за благо объединить в республику все земли, входившие некогда в состав государства Ойрат, а именно: русский Алтай, Урянхай, Монгольский Алтай и Джунгарию. Новая республика должна быть составной частью общероссийской Федерации».
Чувствовалась рука Анучина — первейшего сибирского автономиста.
Постановили также: центром Каракорум-Алтайского округа считать временно Улалу, в ближайшее же время начать постройку новой столицы — города Каракорума.
— А почему именно Каракорум? — оживились делегаты. — Разве Улала совсем уже непригодна?
— Улала останется на своем месте, — пояснил Гуркин. — А Каракорум будет стоять на своем. Каракорум — это название древней монгольской столицы, местонахождение которой долгие века оставалось загадкой. Только тридцать лет назад Каракорум был открыт известным сибирским писателем и путешественником Ядринцевым. Как видите, все имеет свой смысл и свои исторические корни.
— А где будет построен алтайский Каракорум?
— Место выбрано — лучше не придумаешь! — ответил Гуркин. — Правый берег Катуни, между селениями Маймой и Манжероком.
— Хорошее место.
На последнем заседании была избрана управа Каракорум-Алтайского округа. Председателем стал Гуркин.
Съезд завершил свою работу под звуки и пение «Марсельезы».
Вечером в улалинской церкви отслужили молебствие и освятили национальное знамя Алтая.
— Ну что ж, Григорий Иванович, начало положено, — сказал Анучин, когда после молебна возвращались они по опустевшей, обезлюдевшей улице к дому управы. — Поздравляю вас от души!..
Гуркин с чувством пожал сухую энергичную ладонь Анучина:
— Спасибо, Василий Иванович, за все, что вы сделали для Алтая! Знаете, как у алтайцев? — душевно проговорил. — Считается, что миром управляют два начала: доброе — Ульгень и злое — Эрлик. Два бога. И обоим приходится поклоняться, обоих задабривать. Но алтайцы поклоняются еще горам и лесам, озерам и рекам, луне и солнцу тоже поклоняются… Может, вам наивным покажется, но я хочу, чтобы в центре герба нашей республики было Солнце. Восходящее солнце свободы, — добавил Гуркин, и единственный глаз его заблестел, словно отразив свет еще невзошедшего, но уже совсем близкого солнца. Гуркин улыбнулся и тихо добавил: — Эскиз герба я уже сделал. Покажу вам сегодня. Может, Василий Иванович, и вы что-нибудь подскажете…
8
Отшумело апрельское водополье, согнав мутные ручьи в лога и долины и напоив землю досыта. Оживало все вокруг. После жарких стремительных палов обожженная земля по косогорам и лесным опушкам стала буреть — и вдруг в один из дней покрылась ярко-свежей ликующей зеленью.
Ударил первый гром, и длинные стрелы молний с сухим треском переломились, вонзившись в скалы… Леса наполнились шорохами, звуками, пением птиц. Расцвела белая ветреница. Алтайцы называют ее кандышной матерью, потому что вскоре после того, как зацветет ветреница, появится сочный и сладкий кандык, а следом за ним — желтые и синие фиалки, стародубка, лютики и марьины коренья, горный лук и луговой чеснок, колба, кроваво-алые шапки татарского мыла и что-то еще, еще и еще, зарождаясь в недрах земли, пробивается, тянется к свету, цветет и зеленеет, подчиняясь закону вечного обновления. Медовый запах наполняет воздух.