Переворот
Шрифт:
— Может, с кем из мужиков поговорить? Помогут, поди.
— Много их нынче в Аносе, мужиков? А кто и здесь, дак своих забот у каждого…
— Может, лошадей продать? — после долгого раздумья сказал.
Марья Агафоновна осуждающе-удивленно посмотрела на него:
— Да ты что! Жить не собираешься?
— Ну не всех, конечно, — виновато он уточнил. — Зачем нам шесть лошадей?
— Сбыть легко. А потом что? Тебе, как я погляжу, ничего не надо. А я святым духом жить не собираюсь с такой оравой…
— Ладно, — примирительно он сказал и тронул жену за плечо,
Потом он зашел в мастерскую. Все здесь было, как и прежде, лежало, стояло и висело на своих местах. Никто без него сюда не входил. Пахло сухой краской и пылью. Гуркин остановился у мольберта, повернутого к стене холстом, так и не снятого с подрамника… «Ничего, ничего, — успокоил себя, — вот наладим дело в округе, тогда и к живописи вернусь. Ничем другим заниматься не буду — только живописью!..»
Гуркин закрыл мастерскую. И в тот же день вернулся в Улалу.
Вечером, едва он перевел дух после дороги, явился брат.
— Ну, что в Чемале? Как прошло совещание?
— Лучше, чем я ожидал, — ответил Гуркин. — Издательство решили открыть. Комиссию создали из пяти человек: мы с Никифоровым от национального комитета, Добрынин от отдела по народному образованию, Тупиков и Яковлев от колонии художников и писателей. — Не мало пяти человек?
— Единомышленников, кроме комиссии, достаточно, особенно в Чемале. Поддержат. Стефан Борисов уже готовую «Азбуку» представил… Первая азбука на алтайском языке! — радостно говорил Гуркин, поглядывая на брата. — Теперь все дело за типографией. Будем печатать художественные книжки для детей. Тупиков с Яковлевым берутся за это дело. Пусть. Это хорошо! И не только для детей… Со временем издадим труды Потанина, Гуляева, Семьянова по истории Алтая. Вот с чего начнем! — Он посмотрел на брата, не уловив в его лице ответной радости, несколько удивился и, понизив голос, спросил: — А что здесь, какие новости?
Степан помедлил — так не хотелось огорчать брата, портить ему настроение после чемальского совещания.
— Новости неважные, — решился все же сказать. — Совдеповцы разгуливают по округу, как у себя дома. Запугивают население. Силой заставляют приписываться к Бийску. Под видом обложения — учиняют грабеж: вымогают деньги, забирают лошадей… Совсем распоясались. Отряд красногвардейцев побывал даже в Мыюте…
— Что за отряд?
— Человек сто. А в Шебалино комиссар Плетнев сколотил банду, вооружены до зубов…
— Откуда у них оружие?
— Говорят, из Барнаула доставили… И в Безменове объявился какой-то союз фронтовиков. Там некий Огородников, бывший матрос, командует.
— Огородников? — задумчиво повторил Гуркин. Фамилия эта ни о чем не говорила. — Что же делать?
— Военный отдел Каракорума не исключает ответных действий.
Гуркин внимательно посмотрел на брата:
— Каких действий? Не надо торопиться. Может, связаться по прямому
10
После хлесткого проливного дождя, прошедшего утром, дорога потемнела и взбухла. Кони шли оскальзываясь, ошметки грязи летели из-под копыт… Всадников было пятеро. Ехали не спеша, негромко переговариваясь. И вскоре достигли леса, свернули с тракта на проселочную дорогу, которая версты через три или четыре вывела их к деревне Шубинка.
Миновали поскотину, по-хозяйски открыв и закрыв за собой скрипучие жердяные ворота. И ехавший впереди на пегом коне всадник обернулся и сказал:
— Тихо-то как. Будто вымерли все.
— Вздремнули малость, — усмехнулся другой всадник, совсем молодой, с густым ломким голосом. Остальные, невольно подобравшись, натянули поводья.
Но тишина оказалась обманчивой. Едва миновали первые избы, как где-то неподалеку раздался глухой размеренный стук: похоже было, кто-то приколачивал доски. Потом с противоположного конца деревин донесся истошный визг поросенка, тявкнула собака…
Конники проехали еще немного и увидели слева, у третьего с краю дома, высокого бородатого мужика с молотком и доской в руках. Мужик тоже заметил приближающуюся кавалькаду, смотрел на верховых удивленно и несколько, пожалуй, растерянно.
— Здорово были, хозяин! — поприветствовал его всадник на пегом коне, подъезжая к ограде.
— Здорово, коли не шутишь. Всадник засмеялся.
— Плохо гостей встречаешь, Корней Лубянкин. А приглашал: будет путь — заезжай. Вот я и заехал.
— А-а, матрос, — узнал, наконец, и мужик всадника, подошел к пряслу, не выпуская из рук молотка и доски, искоса поглядывая на стоявших чуть в стороне остальных конников. — Степан Огородников… Каким ветром к нам?
— Попутным. А уговор наш, видать, позабы-ыл, Корней Лубянкин.
— Какой уговор?
— Плохая у тебя память. А кто ж хвастался, что лучших невест, чем у вас в Шубинке, нигде не сыскать? Вот мы и приехали.
— Ну дак… милости просим, коли приехали, настороженно отозвался Лубянкин. В это время из дома вышла девушка, замерла на миг, увидев незнакомых верховых, пружинисто сбежала с крыльца, стрельнув колюче-острым и насмешливым взглядом. И бросила на ходу:
— Тятенька, я к Лукьяновым, пряслицу заберу…
— Нашла заделье, — недовольно буркнул Лубянкин. И добавил вслед. — Да не засиживайся… Слышь, Варвара?
Девушка бежала по тропинке через огород, прямая и гибкая. Приталенная синяя кофточка плотно облегала плечи и спину, подчеркивая особенную стать девически-ладной ее фигуры. Степан смотрел на нее и мысленно гадал: обернется или не обернется? Если обернется — увидятся еще.
Девушка пересекла огород, приоткрыв узенькую калитку, повернулась и вскинула голову. Степану показалось, что она улыбается. Он тоже улыбнулся, глядя на нее, и на какой-то миг забыл о стоявшем рядом Корнее Лубянкине. Тот кашлянул, как бы напоминая о себе. Степан посмотрел на него, продолжая улыбаться, и эта улыбка была сейчас не совсем уместной.