Периферия
Шрифт:
Она не поинтересовалась, кто я и что привело меня к Абдуллаеву, и это показалось мне добрым предзнаменованием.
Рахматулла Хайдарович поднялся, сделал два неспешных шага навстречу. И через минуту уже комментировал мое краткое вступление:
— Социолог? Редкая птица для наших жарких мест. Можно сказать, впервые вижу, впервые руку жму.
— Хотелось бы прочно связать свою судьбу с вашим городом, — сказал я, стремясь сразу же возбудить в нем любопытство.
— Вы не молодой специалист. Чем объяснить ваше намерение? Маленькое крушение или…
Наши глаза встретились. Не чванлив, внимателен
— Если быть кратким, несколько разочарован в чистой науке. Хочу настоящего поля для приложения своих сил.
— Будьте кратки, но не чрезмерно. Чем вас не устраивает социология в чистом виде?
— Можно, конечно, работать на научные журналы, множить ценные рекомендации. Вначале это интересно. А потом видишь, что куда интереснее живое дело, от него конкретная польза. В предыдущей работе было много умничанья, теоретизирования. Она не удовлетворяла меня оторванностью от нужд практики. Не червь же я кабинетный! Так я рассудил. Как говорят в партийных кругах — критически оценил пройденный путь.
— Вы знаете, как говорят в партийных кругах?
В его тоне я уловил легкое подтрунивание.
— Был секретарем первичной парторганизации, членом райкома партии. И на этой общественной должности испытал то, что вам сейчас предлагаю.
— И получилось?
— Мне кажется, да.
— Ну, а диссертацию защитили?
Я почувствовал в собеседнике умного оппонента.
— Защитил, — сказал я. — Это лучше, чем если бы мне предстояла защита?
— Это много лучше! — Рахматулла Хайдарович Улыбнулся, обнажив крупные и чистые белые зубы. И ему не были чужды эмоции, и он знал рамки, в которых им надлежало пребывать.
— В узком смысле — я специалист по трудовым ресурсам, — говорил я, отвечая улыбкой на улыбку. Разговор, как мне казалось, приобретал доверительный характер. — И мне, собственно, следовало искать пристанище не у вас, целинников, а в районах с избытком рабочих рук — в благодатной Ферганской долине, ставить вопросы о строительстве предприятий и филиалов в нашей сельскохозяйственной глубинке. Но этой работе уже задано правильное направление, и дальнейшее зависит не от подсказки со стороны — я же устал быть подсказчиком, которого плохо слышат. Если на местах того желают, у них появляются филиалы, а если нет, подсказки не помогают.
— Имеющий глаза да увидит! — сказал Рахматулла Хайдарович.
Я понял его так: не слишком-то сложно увидеть то, что не спрятано за семью замками.
— Меня привело к вам другое.
Его дружеская ирония настораживала меня.
— Наша пропаганда давно уже не остра и не наступательна. А почему? Потому что идет от заданности, и ее связь с жизнью чаще всего формальная. Работники идеологического фронта редко разговаривают с людьми искренне, зато непомерно много вещают: боятся выпустить из рук спасательный круг прописных истин. А возьмем лозунги, которых и в вашем городе на каждом перекрестке по одному. В них
— Хм… отчасти. — Глаза Рахматуллы Хайдаровича сверкнули, словно одобрили сказанное.
Глаза-агаты. Не попасть бы впросак. Но ведь Абдуллаеву известно и другое. Новшество, давшее жизнестойкие побеги, будет замечено и должным образом оценено. То есть связано с его именем.
— Позволю заметить, что я прав более чем отчасти. Надо уходить от канонов, от старых форм и приемов работы.
— От исчерпавших себя форм, — поправил Рахматулла Хайдарович.
— Верно! — согласился я. — Если не забывать, что каждый человек неповторим, то упор надо делать на индивидуальную работу с людьми, искать новые пути воздействия на человека. Коэффициент полезного действия человека может меняться в широких пределах, и с нас никто не снял обязанности добиваться его максимума. Напротив! Больше, лучше, быстрее — так ставится вопрос! Теперь посмотрим, сколько в Чиройлиере пропагандистов, агитаторов. Сотни! А какой от них прок? Да один добросовестный активист делает больше. Все это бумажные силы. Эти силы давно бездействуют. А мы показываем, что используем их на всю катушку. А как нам этого не показывать? Ведь мы, только мы виноваты, что этого нет.
— Допустим, — строго произнес секретарь.
— Я предлагаю эти силы уменьшить до разумной величины, раз в пять. Оставить в агитаторах лучших и, чтобы не работали вхолостую, возложить на них новые функции.
— Любопытно!
Неужели ему не изложили суть?
— Я много думал над тем, что сейчас вам предлагаю. Это уже получалось. Надо идти к людям, в их дома, квартиры. Расспрашивать о том, что их волнует, узнавать нужды, запросы, как им работается, что нужно сделать, чтобы они больше зарабатывали, что нужно сделать, чтобы вокруг был порядок. Через какое-то время вы будете знать о своем городе абсолютно все. Станете самым информированным в стране секретарем горкома партии.
— Я бы не сказал, что мы плохо связаны с трудящимися.
— Не каждый садится за письмо, снимает телефонную трубку или записывается на прием, чтобы уведомить вас о недостатках, свидетелем которых он стал. Мы же войдем в дом к каждому. И дальше только от нас будет зависеть, ответит ли человек искренностью на нашу искренность. А выводы вещь нехитрая. Вы очень скоро увидите, кто нервен, и вял, и не брезгует недозволенным, а кто тянет за двоих, только вагоны прицепляй, и начисто забывает о собственном благополучии. И вам ничто не помешает освободиться от первых и воздать должное вторым. Вы сделаете это, и это будет замечено.
— Ну, суеты вокруг и так предостаточно. Лучи славы мне ни к чему, мне достаточно солнечных, они никого не обходят стороной, — заметил Абдуллаев. Настроен он был вполне доброжелательно. — Тщеславие, конечно, кое в чем помогает, но обращаться с ним следует осторожно. Только умеренные дозы и постоянный самоконтроль. Вы, как я заметил, честолюбивы. В умеренных дозах это приемлемо, в гипертрофированных — извините, нет. Это в порядке профилактики. Теперь о деталях. Скажем, я строитель, старожил города. Семьянин. Задавайте мне ваши вопросы!