Перловый суп
Шрифт:
...Не успел я развалиться на сидении, как пассажир, сидящий передо мной, обернулся улыбаясь, шире уже некуда, и совершенно обезоруживающе произнес:
— Будинас Евгений Доминикович. Или Женька. Или Будильник. Выбирай.
— Ладно. Твоя взяла. Пусть будет Будильник.
— Кстати, у тебя еще нет биографа?
— Нет,
— Уже есть. Это я. Ты будешь Маяковским, а я Катаняном.
... Этой репликой он меня доконал: мало того, что сходу вычислил моего любимого в ту пору поэта, но еще и знает, кто о нем писал!
...Наше общение мы продолжили уже в ресторане «Заря» на улице Подбельского, где битых два часа соревновались в том, кто лучше ориентируется
И тогда же я определил для себя, что на институтском горизонте появился занятный «козерог» (так у нас называли первокурсников), метящий, и не без оснований, в интеллектуалы, к тому же амбициозный, нахальный и настырный. Постепенно эти составляющие характера Будильника в моих представлениях менялись: амбициозность сменилась активностью, а нахальство и настырность инициативностью, подкрепленной настойчивостью.
Не так уже давно, в одном из последних наших препирательств (а они случались не так уж редко), я сообщил Жене, что считаю его хоть и талантливым журналистом, предпринимателем и трудоголиком, но также амбициозным и шумным пижоном в барских тонах, с не отлаженным самоконтролем. Он, вместо того, чтобы послать меня, как обычно, торжественно пожал мне руку и заявил, что мне не понадобилось и сорока лет, чтобы, наконец, понять его сущность в полном объеме. Шутки шутками, но мне показалось, что он был доволен.
После того, как из Рязани он уехал в Минск продолжать учебу в открывшемся там радиотехническом институте, а я в Москву, в аспирантуру, встречи наши, хоть и были регулярны, происходили порой при самых невероятных обстоятельствах.
...Идем по рязанской улице и вдруг : ба-бах! — с дерева, прямо перед нами, спрыгивает человек. Кто такой? Будильник!
...Приезжаю в Москву из Рязани, где я кое-что писал для театра, в аспирантское общежитие. На моей кровати, на покрывале, спит в моем халате гость. Опять же — Будильник. Через секунду выясняется: нет, не спит, а подготовился таким образом к моему появлению.
...Как-то ночью усталые и основательно откушавшие водочки, возвращаемся с поэтом Колей Рубцовым из гостей от моих друзей-курчатовцев, людей настолько гостеприимных, что при расставании нам была выделена на утреннюю опохмелку чекушка и к ней пара увесистых бутербродов. Естественно, еле добравшись домой через всю Москву (от площади Курчатова до Дмитровского шоссе) на перекладных, мы эту чекушку приговариваем и, только-только заваливаемся спать, как: динь-динь-динь — трезвонят в дверь. Не реагирую, думаю, ошибка. Нет, трезвонят настойчиво. Открываю на грани бешенства и тут же истерично ржу: продрогший Будильник, с которым до того мы не виделись год с липшим, протягивает мне бутылку. Но тут из-за моей спины показывается Рубцов, воинственно сжимающий в руке настольную лампу (на всякий случай), и незваный наш гость, тыча в него бутылкой, заявляет: «Это еще кто? Я на него не рассчитывал». Коля принимает реплику всерьез, и в следующие два часа я только тем и занимаюсь, что мирю их. Наконец по моей просьбе Коля читает стихи, которые Женьке, слава Богу, нравятся настолько, что он великодушно советует: «Недурно, старик. Тебе надо учиться». Коля, к тому времени, кажется, получивший диплом литературного института и уже хорошо знавший цену своему дару и профессионализму, снова раздражается, и все начинается сначала. Как вдруг Женька примирительно заявляет: «Ладно. Я пошутил. Слышал я о тебе. Это ведь ты написал?». И цитирует какие-то рубцовские стихи. И Коля тут же успокаивается. Еще через час-другой
Уже много позже я узнал от Будильника, что он в тот вечер приметил какие-то газетные или журнальные вырезки с напечатанными рубцовскими стихами, лежавшие на подоконнике нашей комнаты, утащил их в ванную, полистал, кое-что успел выучить, что с успехом продемонстрировал в нужный момент.
...А вот еще, в продолжение темы, уже на Урале — (опять же!) ночной звонок:
— Эдька!
— Кто это?
— Спишь, гад! А я тут голодный мерзну на вокзале!
— Будильник! Бери немедленно авто и дуй ко мне. Адрес мой есть?
— Адрес есть, а денег нет.
— Приедешь, я расплачусь...
...Минут через сорок приезжает, я сую ему мятый четвертной, а он ухмыляется и вытаскивает из кармана пачку хрустящих сотенных:
— Я пошутил.
Выясняется, что едет он с Севера, где является большим начальником молодежи на новостройке. И сменил столичный авиарейс на поезд времен первой пятилетки лишь для того, чтобы показать мне, как выглядят новенькие сотенные купюры. Так что пришлось мне продемонстрировать ему и свои такие же, из свежего авторского гонорара, только уже побывавшие в обращении, чтобы он успокоился и не вздумал меня спасать от нищеты, ибо я заподозрил, что именно с этой целью он ко мне явился, узнав, что я несколько месяцев до того болел.
Когда я собирался в Минск, то всегда заблаговременно сообщал Женьке об этом. К слову, это происходило достаточно часто: то журналистская командировка, то авторская поездка, то просто появлялась возможность пообщаться, погреть душу, а заодно и отдохнуть у Женьки в его ДСМ — доме в сельской местности — так он назвал свое деревенское «бунгало» в одной из книжек.
Женя встречал меня во всеоружии, в режиме «все включено». А это значит, суетился, чтобы обеспечить жилищными условиями, полноценным питанием, включающим фирменную «Зубровку», настоянную на неимоверном количестве трав, и культурной программой. Все было организовано на космическом уровне, и я рад был предоставить Будильнику возможность поразить мое воображение, потому что он получал от этого очевидное удовольствие.
... Он настойчиво звал меня съездить с ним в Литву. Говорил, что мне просто необходимо побывать там, если я намерен расширить свои культурные горизонты.
И вот мы с ним в Вильнюсе. Он водит меня по совершенно очаровавшему меня городу, в истории и культуре которого, как выясняется, Женька разбирается досконально. Потом к нам присоединяется его старший брат Леонард со своей дочуркой, совсем малышкой, которая отстает от нас, топает в двадцати шагах сзади. Мне безумно интересно общаться с братьями, но я все время отвлекаюсь, смотрю: все ли в порядке с Женькиной племянницей.
Будильник наконец замечает, что я слушаю их невнимательно и раздражается:
— Что ты все дергаешься?!
— Так... вон...малышка опять отстала.
— Ну и что?! Она ведь Будинайте: не заблудится!
И действительно: девчушка идет себе и идет. И ей не скучно самой с собой. Будинайте ведь!
Уже спустя годы, после того, как я не раз побывал в Литве, Женька как-то представлял меня своему приятелю:
— Эдьку я вывез в Литву чуть не силком, а теперь его оттуда за уши не вытащишь! Дружбу там завел не с кем-нибудь, а с обеими сестрами Чюрлениса! В Паневежис мотался в гости к Мильтинису и Банионису! В Каунасе фирменный пивбар открывал, все элитные сорта пива перепробовал! До того, гад, обнаглел, что стал стихи молодых литовских поэтов на русский переводить!