Перпендикулярный мир
Шрифт:
Удалов, отворачиваясь от людей, быстро прошел к памятнику. За массивным постаментом таился невысокий полный мужчина в плаще с поднятым воротником, в шляпе, натянутой на уши, и в черных очках. «Значит, вот как я выгляжу со стороны», – подумал Удалов и подошел к двойнику.
– Ждешь? – сказал он.
– Тише! Тут люди рядом. Ты куда пропал?
– Пупыкин меня допрашивал.
– Ой, тогда я пошел! Лучше сразу в ноги!
– Погоди, разве не хочешь послушать, что тебя ждет?
– А
– И переодеться не хочешь?
– Зачем?
– Затем, что Удалов не может выйти на перерыв из кабинета в одном костюме, а вернуться в другом. Вижу, ты, мой брат, совсем поглупел.
– Тогда бежим – вон там подсобка, вроде пустая.
– Бежим.
Они побежали, а Удалов сказал по пути двойнику:
– Ты хорошенько подумай, прежде чем туда возвращаться.
– А что?
– Как только они икру съедят…
– Сегодня икру в буфете дают? – с тоской спросил двойник. С такой искренней тоской, что Удалов даже остановился.
– Ты что, серьезно?
– Но мне же положено, – ответил двойник.
– А раз положено, надо взять?
– Как же не взять, раз положено?
Они побежали дальше, забрались в вагончик. Он в самом деле был пуст. На крючках висели пиджаки, на столике стояли пустые миски.
Двойник сразу начал раздеваться. Удалов последовал его примеру.
– Смотрю я на тебя, – сказал он, – и думаю: если ты, мой полный двойник, смог так превратиться в такое… значит, и во мне это сидит?
– Что сидит? – не понял двойник.
– Рабство. Лакейство.
– Я, прости, не раб и не лакей, – ответил второй Удалов, – я на ответственной работе, не ворую, морально устойчив…
– И воруешь, и морально неустойчив, – отрезал Удалов. – Только сам уже этого не замечаешь. Если икру тебе в буфете дают, а другим не положено, значит, ты ее воруешь. Понял?
– Ты с ума сошел! Разве ты не понимаешь, что мы, руководящие работники, должны поддерживать свои умственные способности? У нас же особенная работа, организационная!
– А в детском саду икру дают?
– Не знаю. Там молоко дают.
– Ну и погряз ты, Корнелий, не ожидал я от тебя.
– А чем ты лучше?
– Я светлое будущее строю.
– Я тоже. Под водительством товарища Пупыкина. А ты под чьим водительством?
– Дурак ты, Корнелий. У нас водительство демократическое.
– У нас тоже.
– Не путай демократию с круговой порукой.
Второй Корнелий начал натягивать брюки. Разговор с двойником его встревожил и даже разозлил.
– Может, у вас и демократия, – сказал он. – Только твоей заслуги в том нет. Не прижали тебя, вот и гордый. А попал бы на мое место, куда бы делся? Некоторые сопротивлялись. Что это им дало? Что
– Где?
– В разных местах. Наш народ еще не дорос до демократии. Нам твердая рука нужна. Хорошо служишь – тебя ценят.
– Как ценят, не знаю, но сейчас будут разбирать твое персональное дело.
– Чего? – Двойник сжался, как от удара в живот.
– Не чевокай, а слушай. Меня утром на шоссе видели, что я картошку собирал. Решили, что это ты.
– А зачем ты картошку собирал?
– Зиночке Сочкиной помочь хотел. Она ее в город несла.
– Это же преступление! Картошка по талонам, а она ее с поля украла!
– Помочь человеку, учти, это никогда не преступление. Потом я в магазине хотел купить лососины…
– Откуда лососина в магазине? Что за глупость?
– Я и говорю, что нет лососины в магазине. Так что эту глупость тебе припишут. Потом я на этой площади сказал, что Пупыкин уже помер…
– Я тебя убью! Ты меня погубить вздумал?
– Откуда я знал, что у вас такие порядки? Но главное то, что я на вашем активе Оболенскому про его моральный уровень сообщил.
– Ну кто тебя просил! Оболенский же пупыкинский друг!
– А никто меня не просил, кроме чувства собственного достоинства. Честь твою защищал.
– Что ты понимаешь в чести!
– А ты?
– Я-то понимаю. Честь – это дисциплина.
– Вот именно. В этом у нас расхождение. Так пойдешь на свою казнь или смоемся, пока не поздно?
– Я все объясню. Василий Парфенович меня простит.
– Ты там от всего отпирайся, – посоветовал Удалов. – Я не я, корова не моя.
Но двойник уже не слушал. Он рвался прочь.
– Погоди! – крикнул ему вслед Удалов. – Где мне Минца отыскать?
Двойник ничего не ответил. Ежась от дождя, он бежал через площадь к входу в Гордом, навстречу своей горькой судьбе.
Тогда Удалов, избегая людных мест, поспешил к своему дому. Он знал, кого ему искать. Старый друг и сосед, изобретатель Грубин не мог измениться.
Но и Грубин изменился.
Удалов заглянул к нему со двора. Комната была еще более захламлена, чем обычно. В ней почему-то было много частей человеческого тела, изготовленных из белой пластмассы, и Грубин сидел на продавленной кровати, держал голову в руках, будто хотел отвинтить. И медленно раскачивался.
Наверное, зубы болят, решил Удалов и постучал в окно. Грубин поднял голову, посмотрел на Удалова тупым взглядом и вновь опустил голову.
Удалов тихонько вошел в дом, поглядел наверх – не смотрит ли кто со второго этажа – и толкнул дверь к Грубину. К счастью, она была открыта.