Перс
Шрифт:
— Это Принц? — спросил я Хашема.
— Не уверен.
— Это Принц! Он сделал пластическую операцию, но все равно узнать можно.
— Если ты о внешности, то это определенно не Принц, — сказал Хашем, отдавая бинокль. — Ростом не вышел.
— Так он же усох! Жизнь в изгнании не сахар. И он просто сутулится.
— Он это или нет, могут сказать только его поступки. И его сокол. Если я узнаю сокола, то это другое дело.
Сокол в это время парил высоко-высоко против солнца, и ничего, кроме раскинутого силуэта, охваченного протуберанцем, разглядеть было нельзя.
Сокольничий снес из катера еще одного сокола, безголового, в красном клобуке.
Принц (если только
— Совсем не та птица, — сказал Хашем.
— Тогда ждем, — сказал я и снова прильнул к биноклю.
— Прикрывай стеклышки, не блести, — сказал Хашем, заметив, что второй сокольничий начал настраивать монитор обзора и поправлять камеру на хвостовом оперении балобана, а на корме катера появился охранник с толстенной подзорной трубой.
Я надвинул на бинокль ладонь.
Второй сокол спускался бесконечно. Долгими широкими кругами он медленно плыл в прогретой вышине. Его хозяин сел на раскладной стул и, улыбаясь вприщур, смотрел на своего питомца сквозь желтые поляризационные очки. Наконец птица скользнула над степью и зашла низко-низко, чуть подмахивая кончиками крыльев, и у меня остановилось дыхание. Огромный, размером с беркута, но мощней в загривке, весь заросший мясом и гладкий, перышко к перышку, невиданной красоты кречет, Falco rusticolus, белоснежный, но с вкрадчивым крапом по краям перьев, с двумя огромными бриллиантами на окольцованных тонкой платиной лапах, восседал на подставленной и едва удерживаемой на весу краге, которая была переложена таинственным арабом на рогатый инкрустированный посох-подставку. Два невозмутимых антрацитовых глаза плоско посматривали по сторонам. Выражение блаженства озарило измученное лицо араба.
— Это он, — наконец прохрипел Хашем и быстро-быстро сполз, утягивая меня вниз за ногу.
Я успел заметить, как сокольничий взмахнул рукой и запустил балобана-разведчика, как он скользнул понизу, как заструились за ним путцы…
Следующую ночь я спал под пологом и на рассвете сквозь дрему видел, как Хашем прошел мимо с ружьем за плечом и клеткой, в которой ссорились две изъятые из инкубатора хубары…
Утром я врубил Хендрикса и сварил овса на двоих со сгущенкой, поджидая Хашема.
Только к полудню я перестал гадать, куда он подевался.
Часам к шести я вышел на берег и стал спускаться к оливковой рощице, в тени которой арабы разбили лагерь. Белый океанический катер еще виднелся у горизонта, и я не рискнул двигаться дальше, подождав еще несколько времени, пока он совсем не скрылся из виду.
На месте лагеря я обнаружил мусор — брошенные обертки, картонные коробки, несколько гильз, перья в песке, кострище, голову хубары и следы крови, ведшие к морю, откуда вдруг донесся стон.
Приблизившись, я увидал чудовище. Сердце било в глаза и я не мог никак распознать, что я вижу. Хашем лежал у кромки воды, в ногах у него лежала его кожа, снятая надвое со спины и груди. Нагое его мясо было осыпано перьями — серыми хубары и белыми кречета. Прилипшие перья дрожали на ветру.
Глаза Хашема были открыты. Он еще дышал.
— Подожди, подожди, братишка, — говорил я Хашему.
Он то смотрел вверх широко открытыми от напряжения глазами, то смотрел на меня, рот его открывался, как у рыбы, будто хотел проглотить воздух или
По сию пору не знаю, зачем я это сделал. Но нужно было что-то делать, и я сделал то, что подсказало мне сделать само мое тело. Коричневая юшка стекала с губы на подбородок. Я умыл его, и он откинулся назад, и волна закачала его туда и сюда, обтекая, потягивая и вдруг срывая… Я взял его за руку, глядя на страшную полосу, начинавшуюся от ключицы. Хашем еще дышал, все тише, казалось, он успокаивается и засыпает.
И тогда я повалился на песок рядом с ним и потерял на какое-то время сознание или заснул от истощения — ослабел под плитой шока.
Очнулся. Тела Хашема нигде не было. Я пошел, потом побежал вдоль берега. Затем в другую сторону. Залез в воду, доплыл до первой банки. Я выпрыгивал из волн по плечи, стараясь разглядеть. Я переплыл на вторую банку. Волнение увеличивалось, волна стала обрывиста, мне показалось, что я что-то углядел, но без лодки в такую погоду я бы не управился. Я вернулся и помчался в сторону Куры, где надеялся взять лодку. На ближайшей ватаге я оказался уже на закате, упросил рыбаков забросить в Ленкорань, к пограничникам, кричал, что человек утонул, умолял погранцов выйти в море, сулил деньги… Мы вышли за полночь и часа три ходили вдоль Ширвана, шаря лучом прожектора в обе стороны. Кто-то жег на берегу костер, но когда пристали, я только застал залитые угли. Следующие десять дней я провел на берегу, обезумевший, мотаясь туда и сюда в поисках тела Хашема. Я шел вдоль берега, высматривая впереди скопления чаек. Но всякий раз это оказывались рыбина или тюлень. Пограничный катер иногда маячил за третьей мелью, спрашивал прожектором: «Доложить обстановку». Я отвечал флажковым лепетом: «Слышу голос. Поиски пока безрезультатны». Мне отвечали: «Повторите». Я отвечал: «Поиски безрезультатны».
Я приехал в Ширван четыре года спустя, двадцать пятого марта, накануне дня смерти Хашема. Чувство утраты вдруг снова стало свежо, и я решил ехать. Перед отлетом съездил на могилу к Керри. Просторное кладбище над Walnut Creak, гравийные искрящиеся дорожки, белые камни, солнце садится в предгорья, шоссе бетонной рекой льется по краю ущелья. Керри лежит под дубом рядом со своим отцом и бабушкой. Я постоял над могильной плитой, мысленно составляя из букв его имени слова. Их получалось не слишком много. Даже фразы не составить. И вдруг вспомнил, как он говорил: «Смерть лучший отдых, ни одна сука не разбудит».
Я пожалел, что транзит выбрал через Москву. Через два дня я рухнул в этот город, как бешеный поезд в горах вылетает на мост перед тем, как снова влететь в тоннель: ничего не помню, с момента, когда в duty-free купил шоколадку и литровую бутылку «Абсолюта». Очнулся только в самолете. Перед посадкой потянулось море, из далекого детства — оцинкованная стиральная доска с белыми штрихами гребней, которые шли ровными когортами строго по норду. При посадке порыв ветра едва не снес нас с полосы, но летчик оказался асом. Я снова был рад родному городу, продувному, неуютному в это время еще не вполне очнувшейся весны. В гостинице я распахнул окно и лежал под двумя одеялами три дня, курил и потягивал Jameson, любимый виски Керри. Я старался не шевелиться и неотрывно смотрел в бинокль на бухту, на крыши, в окна.