Персик
Шрифт:
Лоис выглядела очень красивой, но совершенно другой. Волосы причесаны назад и схвачены бархатным бантом цвета морской волны, на ней был белый льняной пиджак от Шанель, брюки цвета морской волны и такого же цвета замшевые туфли. Но она все так же восхитительно благоухала духами Герлена «Голубой час», романтическое название которых символизировало тот час между закатом солнца и темнотой — голубой час, когда влюбленные, наконец, встречаются, а потом снова расстаются.
Ферди уже ждал за столом. Когда они появились, он встал и поцеловал руку Лоис.
— Лоис, — нежно сказал он, — спасибо, что ты пришла.
— Рада видеть тебя, Ферди.
Ее голос немного дрожал.
Они
— Я пойду, — сказала она наконец. — Вернусь через полчаса, Лоис, — и поторопилась уйти, прежде чем они могли остановить ее.
Когда Пич обернулась, они сидели за круглым столом напротив друг друга. Лица Лоис она не видела — сестра сидела к ней спиной, но Ферди улыбался.
Пич вернулась через полчаса, торопливо направилась к ним через зал.
— Пич, — обратился к ней Ферди с улыбкой, — ты даже не дала возможности поздороваться с тобой!
Он действительно красавец, думала Пич, хотя и выглядел сейчас много старше.
— До свидания, Ферди, — попрощалась Лоис, протягивая руку.
Он поцеловал ее руку, а потом склонился и поцеловал в губы.
— Мы увидимся еще? — спросил Ферди.
Пич подумала, что ему явно не терпится увидеть Лоис еще, и как можно скорее.
Лицо Лоис, когда они прощались, было совершенно спокойно и вовсе не светилось от радости, как ожидала Пич.
— Но почему, Лоис, почему? — спрашивала Пич в машине на обратном пути в их дом на Иль-Сен-Луи. — Почему не встретиться с Ферди еще раз?
— Ты не понимаешь, — объяснила Лоис. — Ферди и я — мы никогда не будем прежними. Мы разные люди. Обоим нам нужно время, чтобы убедиться — то, что мы ищем друг в друге, действительно существует.
Но, по крайней мере, думала Пич, начало положено, и если Лоис и Ферди снова встретились, значит, она наконец-то свободна от своей вины.
ЧАСТЬ III
40
Пич знала, что ей понравится колледж в Радклиффе — вовсе не потому, что совсем рядом находились «денди» из Гарварда, хотя это и воодушевляло.
Сначала она, конечно, чувствовала себя «иностранкой», ведь ее образ жизни был совершенно иным, чем у остальных девочек. Пич никогда не рассказывала о войне и Сопротивлении, чтобы девочки не подумали, что она пытается выделиться. Она покупала юбки в складку, светлые кашемировые свитера и простые туфли, чтобы выглядеть точно так же, как другие, но, несмотря на все свои усилия, все равно выглядела настоящей француженкой.
После первых двух семестров ей надоела эта «униформа», и Пич начала искать свой собственный стиль. Она стала носить тонкие черные свитера и узкие черные брюки спортивного покроя с туфельками на низком каблуке или широкие юбки с яркими шелковыми блузками и каким-нибудь необыкновенным поясом из модного парижского магазина. Иногда она собирала свои бронзовые волосы в затейливую прическу и воображала себя дамой высшего света или распускала их блестящей бронзовой волной вокруг плеч и выглядела Пятнадцатилетним беззащитным подростком, тогда как ей было восемнадцать. А когда Пич опаздывала на занятия, что случалось очень часто, она просто натягивала на свои астрепанные волосы довольно поношенную черную фетровую шляпку с широкими полями, умудряясь выглядеть очаровательно и даже немного таинственно. Пич носила свои книги в просторной потертой кожаной сумке от Витона и пользовалась парфюмерией от Диора.
Ее жизнь в Радклиффе во многом была похожа на жизнь в Л’Эглоне в Швейцарии, но без тамошних ограничений. Девочки жили как
Маленький городок Кембридж располагался на противоположной от Бостона стороне реки Чарльз. Его площади, растительность, стертые булыжные мостовые и вымощенные брусчаткой улицы были усеяны колониальными церквушками с высокими шпилями, книжными магазинчиками, кофейнями, где девушки из Радклиффа встречались с молодыми людьми из Гарварда. Пич обнаружила, что ее часто приглашают на футбольные игры, на вечеринки, но она всегда посещала их в компании с другими девушками. Она танцевала, флиртовала, позволяла себя поцеловать, сидя на переднем сиденье автомобиля, но никогда не садилась на заднее, так как это уже была опасная территория. Она слышала истории о том, что случалось на задних сиденьях, и не была готова к этому. Кроме того, она берегла себя для Гарри.
К ее большому сожалению, ей не удалось встретиться с Гарри еще раз. Она часто ездила в гости к Мелинде, но когда Пич бывала в Лаунсетон Магна, Гарри там не оказывалось. То он был в Латинской Америке, исследуя какую-то книгу, то путешествовал по Австралии в поисках первоисточников, то с блеском читал лекции по всему побережью Америки. Его восхваляли на литературных обедах в Нью-Йорке, Сан-Франциско и Вашингтоне.
Гарри Лаунсетон привлек к себе внимание, завоевав за два года три основные литературные премии. Его имя стало часто появляться в скандальной хронике рядом с целой чередой красивых и достойных девушек. Пич выискивала во всех газетах и вырезала любые упоминания о Гарри, собирала его фотографии из журналов. Он всегда выглядел импозантно и отрешенно в смокинге, с прядью шелковистых волос, падающей на бровь, неизменно под руку с очередной красавицей. Пич безжалостно обезглавливала девиц острыми концами ножниц и вклеивала фотографии Гарри в свой толстый альбом, набитый газетными вырезками о нем. Она знала каждый шаг Гарри Лаунсетона.
В день, когда она прочла о женитьбе Гарри на Августе Харриот, Пич, заливаясь слезами, сожгла свой альбом в котельной, вынося приговор красивому лицу Гарри, исчезающему в огне, и ненавидя его за предательство.
— Ты сумасшедшая, — смеялись подруги, которые знали ее историю. — Ты помешалась на человеке, который даже не знает о твоем существовании. Самое лучшее для тебя — сходить на свидание с Джеком Мэллори, он звонит тебе каждый вечер. Счастливица!
Отец Джека Мэллори был человеком, сделавшим самого себя и быстро прошедшим путь наверх от политика местного значения в Филадельфии до высокопоставленного чиновника Федерального правительства, жертвуя на этом пути своими принципами и делая состояние на импорте спиртного. Его карьера достигла вершины с назначением его послом Вашингтона во Франции (он предпочел бы Лондон и место в Суде Сен-Джеймса), и маленький Джек прожил в Париже несколько лет. Когда Джеку исполнилось тринадцать, у отца случился удар, и вся семья вернулась в США.
Джек был красив в ирландском стиле — с крупным подбородком и синими глазами. Так же, как и его отец, он знал, чего хочет добиться в жизни. Он очень высоко ценил Пич. Она стояла первой в его списке.
Джек осаждал ее уже несколько недель, ухитряясь всегда оказываться в нужном месте после ее занятий, и гулял с ней по дворику колледжа, рассказывая о своей жизни во Франции. Он донимал ее телефонными звонками, ни на один из которых она не ответила.
— Почему? — удивленно спросил он, когда Пич неожиданно сама взяла трубку.