Перст судьбы
Шрифт:
— Нам эта держава не нравилась. Здесь наша земля, и мы не уступим ее руси.
— Шведы не подумали, что надо делиться со знатью словен. Так получается менее выгодно, зато надежнее. У твоей страны, Велем, большие возможности. Ты даже сам не знаешь какие.
— Почему же? Знаю. Я уже знаю, где взять куниц и где обменять их на серебро и шелка. Я дорогу знаю и уже по ней ходил.
— По этой дороге ходят уже лет сто. Но у нее слишком много хозяев, чтобы это приносило настоящие выгоды хоть кому-нибудь. Вы сидите над источником, в котором бурлит чистое серебро. Но пока куницы превратятся в серебро, приходится столько подарков раздать и столько раз рискнуть головой, чтобы довезти их хотя бы до Олкоги, не говоря уж о греческих землях.
— И что с этим делать?
— Пока
— Ладно, хватит! — Велему это показалось уже пустой болтовней, и он повернулся на другой бок, плотнее натягивая медвежину. — Далече сокол залетел, птиц побивая. Не уловивши бела лебедя — не кушай.
«Рассказывает он мне! — сам себе мысленно говорил Велем, устраиваясь поудобнее. — Или я не знаю, с каким трудом приходится продираться через Ильмерь и Вышеню, тестюшку любезного, возьми его змеевец! Через Станилу и кривичей, зятю дорогому названому, не пошел бы он туда же! Через саваров, которые сидят в Любичевске на Днепре и собирают пошлину — каждую десятую куну. И выхода нет, потому что на Волжском пути у них же Саркел, и они давно между собой договорились, чтобы ни одна куница мимо не проскочила. Через Аскольда, от кислой рожи которого сводит зубы, но надо с ним обниматься и пить медовуху, потому что в его доме живет сестра Дивляна. Через днепровские пороги и печенегов… Да и сами греки тоже хороши! Но что со всем этим делать? Если наши куницы богами помещены так далеко от греческих шелков, поневоле приходится со всеми делиться!»
И все же что-то в словах Хрёрека было. Нечто умное и полезное, но и такое, что тревожило Велема. В конце концов, эти богатства еще надо взять и удержать. А кто поручится, что он сам или Хрёрек завтра не получит рогатиной в горло от того же Каури? Дурак ты или умный, а рогатина — она не разбирает…
И все же Велем заснул вполне безмятежно. Он на собственном опыте убедился, что вера в свою силу привлекает удачу. И не ему было жаловаться.
Через два дня дружина тронулась дальше. С ладожанами шли почти двадцать человек из родичей и ближайших соседей Вахто, которые предпочли принять его сторону. Причем чудины были настроены наиболее непримиримо: ладожские воеводы не возражали бы, если бы Каури просто сдался и выплатил дань, но Вахто требовал уничтожения враждебного рода.
Шли три дня, по пути миновали еще несколько поселков, но здесь все обошлось мирно. Нигде не насчитывалось больше пять-шести мужчин, а тем и в голову не пришло бы противиться сотенному войску, к тому же Вахто уверял соплеменников, что подчиниться будет наилучшим выходом. Прежде соседи не спешили его поддерживать, чтобы не ссориться с Каури, но теперь сила, стоявшая за спиной Вахто, не оставляла места для колебаний. Из каждого поселка он еще по трое-четверо мужчин уговорил присоединиться к войску, и чудинский отряд к концу пути насчитывал уже человек тридцать с лишним.
Но и Каури не дремал: нашлись люди, предупредившие его о надвигающейся опасности, и он тоже позаботился собрать людей. Когда Велем с крутого берега увидел впереди ожидающее войско, то понял, что Вахто не зря опасался своего соперника. Поселок стоял на высоком берегу, где лес отступил довольно далеко, а между лесом и жильем лежала луговина, кое-где поросшая кустами, — видимо, летом здесь пасли скот. И на этой луговине, преграждая путь к десятку изб, стояла целая толпа — пять или шесть десятков человек. Видимо, Каури действительно мог подчинить своему влиянию довольно многих, не считая собственных родичей. В одиночку Вахто с ним не справился бы.
Вахто вовремя предупредил, когда войско приблизилось к вражескому поселку, и указал место, где удобнее было подняться на крутой берег. Делать это непосредственно перед поселком было бы не только безнадежно, но и опасно: крутой склон, покрытый глубоким снегом, был совершенно неприступен, а к тому же люди Каури могли осыпать нападающих стрелами сверху. Теперь же
Первым шел Вахто со своими людьми: он настаивал на этой чести, и ему охотно ее уступили. Оскорбленный старейшина хотел упиться долгожданной местью и ощущением могущества, приближаясь к давнему врагу в первых рядах и почти что во главе сильной дружины, а ладожан вполне устраивало, что первые стрелы на себя примут чудины.
Каури действительно встретил приближающегося противника стрелами. Хорошо, что догадливый Хрёрек, знакомый с обычным ходом сражения, посоветовал людям Вахто приготовить луки, а также снабдить каждого лучника сопровождающим, который в это время будет прикрывать его щитом. Щитов в достаточном количестве у чудинов не было, и Велему пришлось дать своих людей. Это решение он принял не без колебаний, но его уже не раз посещали подозрения, что, уступая Хрёреку слишком много власти в походе, он рискует потерять его плоды.
Среди людей Каури щиты держало лишь трое-четверо: не имея привычки выступать против людей, охотничье племя было плохо знакомо с этим приспособлением. Как только войско подошло на достаточное расстояние, из рядов Каури полетели десятки стрел. Первый ряд прикрылся щитами, и лучники Вахто немедленно ответили. В рядах Каури пострадавших оказалось больше, но и многие из людей Велема с трудом удерживали потяжелевшие щиты, в которые воткнулось по нескольку стрел.
— Вперед, бегом! — орал Велем, с топором за поясом, размахивая рогатиной и прикрываясь щитом в левой руке. Сейчас он впервые в этом походе шел в открытый бой, в рядах шапок и колпаков его варяжский шлем и рослую мощную фигуру было хорошо видно. — Бегом!
Важно было преодолеть оставшееся расстояние как можно быстрее, чтобы не дать людям Каури, прочно стоявшим на утоптанном снегу, расстреливать почти беззащитных противников. Бежать по снегу было трудно, и войско, прокатываясь, кое-где оставляло на взрытом, будто пашня сохой, снежном поле тела убитых и раненых. Но вот две дружины сблизились, и луки пришлось бросить, чтобы взяться за копья и топоры.
Вахто одним из первых ворвался на площадку перед избами и набросился на Каури, которого узнал издалека.
— Теперь ты за все заплатишь! — в ярости кричал он, размахивая топором. — За все наши обиды и бесчестья! Я убью тебя и твоих сыновей! От вас не останется никого!
— Ты, жалкий раб руотсов и вене! — отвечал ему Каури. — Ты всегда был подлецом и трусом, слабым раззявой, и без них ты никогда бы не посмел и взглянуть в мою сторону! Но не радуйся — тебе это не принесет чести!
— Я брошу тебя в лесу, чтобы лисы обгрызли твои кости!
Оба войска уже сошлись. Увязая в снегу, поскальзываясь, неловкие в тяжелых кожухах, противники били друг друга топорами и копьями, но много ударов уходило впустую. Раздавались натужные восклицания, крики боли и ярости. На снегу заалела кровь, кто-то катался, с воем зажимая живот, попадаясь под ноги дерущимся; люди спотыкались друг об друга, падали, даже не будучи ранеными, и многие не успевали подняться. Хирдманы Хрёрека, хоть их было меньше других, показали себя лучше всех, поскольку имели наиболее прочный боевой опыт; Стейн с варягами Вестмара почти не отставал от них. Люди Каури скоро дрогнули; уцелевшие отступили к избам и попытались запереться в строениях, но им это не удалось: нападающие ворвались туда вместе с ними. Несколько дверей, успевших закрыться, вырубили и вынесли. Началась резня. На глазах у Вахто убили его младшего сына Нокку, который даже не успел увидеть гордую невесту, за которой шел; раненый, забрызганный кровью и грязью из кишок Каури, озверевший Вахто вопил, призывая не щадить никого. Преследуя врага, варяги, словены и чудины кидались на все, что шевелилось внутри изб, и в темноте было некогда разбирать, кто это: мужчина с оружием в руках или женщина, прячущаяся с ребенком в углу. Вестмар своих людей в избы не пустил, опасаясь, что в сумятице те перебьют союзников: «своих» чудинов от чужих они не отличали. Хрёрек этого не боялся.