Перстень Дарины
Шрифт:
Но по дороге в корчму Зиновия подстерегала неожиданная встреча, которая вначале повергла его в растерянность, а потом заставила действовать быстро и решительно.
Из придорожных зарослей ему послышался стон; насторожившись, Зиновий пошел на этот звук, раздвинул ветви кустарников — и обнаружил истекающего кровью Угринца, навзничь лежавшего на траве и уже не имевшего сил двигаться. Рядом топталась его взмыленная лошадь. Склонившись над раненым, Зиновий принялся трясти его и расспрашивать, но Угринец, едва ворочая языком, только и сумел выдавить:
— Урядник с людьми уже близко… передай
— Это они тебя ранили? От них ты убегал? — допытывался Зиновий, но вместо ответа слышал лишь невнятное мычание.
Бывший послушник заметался, но не потому, что не знал, как помочь раненому, а потому, что пытался сообразить, как бы выгодней использовать подвернувшийся случай. Тем временем Угринец на несколько мгновений разлепил помутневшие глаза и прошептал:
— Пить… дай воды, и я оживу…
— Сейчас… сейчас принесу тебе воды и позову людей на подмогу, мы тебя перенесем в дом боярина, — пообещал Зиновий и, пятясь назад, скрылся за ветками кустарника.
Но у него и в мыслях не было спасать боярского холопа; напротив, Зиновий только и ждал, когда умирающий испустит последний вздох. Ждать пришлось недолго. Убедившись, что Угринец мертв, Зиновий взял его лошадь, вывел на дорогу и, вскочив в седло, поехал в корчму Хвата. Там он купил бочонок крепкого вина и, не теряя времени, направился к дому боярина.
Собрав всех ратников и холопов Карпа, какие были в этот час на дворе, Зиновий щедро угостил их вином, предлагая выпить за боярского наследника, который вот-вот должен появиться на свет. Сам же Зиновий лишь едва пригубил хмельное питье, зато шутил и хохотал громче всех. Убедившись, что вояки Карпа уже вдрызг пьяны, Зиновий оставил их во дворе, а сам пошел в дом. Из комнат женской половины слышались крики, стоны и молитвы. Пока длились роды, Зиновий мог не бояться Ксении, которая, конечно же, не отойдет от роженицы. И он, не опасаясь быть изгнанным, направился к покоям Карпа, которого застал в той самой опочивальне, где хранился ларец с золотом. Карп лежал, отвернувшись к стене. Вряд ли он спал, потому что был одет и обут в дорожные сапоги. Зиновий, не желая быть обнаруженным, на цыпочках вышел из комнаты и спрятался в углу за занавеской.
Через минуту-другую случилось то, чего бывший послушник сейчас более всего ожидал: со стороны двора послышались крики, топот копыт и лязг оружия. Карп тотчас вскочил на ноги и кинулся за дверь. Зиновий же проворно проскользнул в боярскую опочивальню и осторожно стал отодвигать от стены тяжелый сундук.
Карп, на ходу схватив меч и кинжал, выбежал на крыльцо и с первого взгляда оценил грозившую ему опасность. Во дворе стояли пешие и конные ратники Лукьяна, а сам урядник в шлеме и кольчуге подъехал к крыльцу и крикнул боярину:
— По приказу князя Даниила Романовича тебя, боярин Карп Ходына, как предателя и изменника велено взять под стражу!
Карп бросился на другой конец крыльца, зычным голосом созывая своих ратников и холопов. Но тут он с ужасом обнаружил, что все они либо плохо держатся на ногах, либо новее валяются на земле в сильном опьянении.
Изрытая проклятия, Карп перепрыгнул через перила и стал метаться по двору, расталкивая своих захмелевших вояк и на ходу отражая удары ратников Лукьяна, которые тщетно пытались
— Кто же вас так напоил, собаки? — прорычал он, перескакивая через спины двух лежащих холопов.
Лукьян и еще один ратник оттеснили Карпа к крыльцу. Оглянувшись, чтобы не споткнуться о ступеньку, боярин заметил в проеме двери хитроватую ухмылку Зиновия и тотчас все понял.
— Предавший раз, предаст и дважды! — прохрипел Карп и, отвлекшись на мгновение, пропустил смертельный удар в грудь.
Дальше на боярском дворе все происходило очень быстро. Гибель предводителя лишила его вояк остатков храбрости и желания сражаться. Ратники Лукьяна, хоть их было меньше, чем людей боярина, справились с противниками без труда. Скоро связанные боярские холопы были согнаны в угол двора.
В общей суматохе никто не заметил, как через заднее крыльцо из дома выскользнул Зиновий, пряча под плащом мешок, в который пересыпал золото из ларца!
А на женской половине дома все были заняты родами и не обращали внимания на шум во дворе, который заглушайся криками роженицы и громкими молитвами Фотинии.
Дарина уже изнемогала, и лишь опыт и умение Ефросиньи помогли ей сделать последнее, решающее усилие. Стоны и крики роженицы стихли, а в следующий миг раздался звонкий голос младенца, возвестившего о своем появлении на свет.
— Мальчик! — объявила повитуха.
— Мальчик… — тихо повторилаДарина и, улыбнувшись, закрыла глаза, тут же позабыв, что ждала девочку.
— Крупный, на недоношенного не похож, — пробормотала Фотиния.
Но ее слов никто не услышал, потому что в эту минуту на пороге комнаты появился Лукьян. Ксения оглянулась на него настороженно и со страхом, почуяв приближение несчастья.
— Мужайся, боярыня, — обратился к ней урядник. — Твой сын только что погиб, бросившись на княжеских ратников. Но теперь у тебя есть внук, воспитай его достойным человеком.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Младенца назвали Святославом. Юная мать с таким трогательным обожанием относилась к своему сыну, что даже самые злые языки умолкали при взгляде на Дарину с ребенком — мать и дитя будто сошли с иконы тончайшего рисунка, изображавшего Богородицу с младенцем.
Впрочем, горестное потрясение, пережитое Дариной из-за внезапной смерти Ольги, вполне объясняло некоторую преждевременность родов, да и повитуха Ефросинья смогла убедить в этом любопытных баб. А для боярыни Ксении достаточно было той клятвы, которую юная роженица дала в самую трудную минуту своей жизни.
Время постепенно притупляло остроту горя, и Дарина уже не плакала, вспоминая мать. Всю любовь и нежность своего сердца она отдавала сыну, и крошечное существо спасало ее от отчаяния, давало силы жить дальше и бороться за лучшую долю. Иногда, склонившись над детской колыбелью, Дарина доставала из-за пазухи заветное кольцо и обращалась к душам Ольги и Елены, спрашивая у них совета и утешения. Она полюбила читать Священное писание и нашла в нем мудрые слова, которые когда-то ей повторяла мать.