Перстень Иуды
Шрифт:
Он знал, кто подарил ему такие волосы, голубые глаза и светлую кожу – его мать. Ее пленили где-то на северной границе великой империи, и его будущий отец, отслуживший свой срок легионер, купил молодую рабыню на рынке в Риме. Потом, когда она родила ему сына, он подарил ей свободу и сделал своей женой. Родители успели дать своему единственному сыну кое-какое образование, прежде чем почти одновременно ушли из жизни от неизвестной заразной болезни, выкосившей чуть ли не половину населения округи. Возраст юноши как раз позволял поступить в армию великой империи, что он и сделал, не видя для себя лучшего выхода.
Не входя в дом, Марк скинул доспехи
Вытеревшись и переодевшись, он прошел в комнату и сел за стол, на котором дожидалась жареная курица, купленная за его деньги. За весь день ему так и не пришлось чем-либо подкрепиться, и теперь Марк схватил румяную тушку, разорвал пополам и жадно впился зубами в сочное, хорошо прожаренное мясо. Но насладиться едой ему особо не удалось: он встретился взглядом с пятилетней Сарой, которая выглядывала из-за стола и жадно провожала каждый отправляемый в рот кусок. Ее мать стояла, деликатно отвернувшись, но даже по спине можно было определить, что она дьявольски голодна.
– Держи, Руфь! – он швырнул половину курицы на противоположный край стола.
Незнание нелепого, почти непроизносимого для римлянина языка иудеев упрощало общение с женщиной. Он был избавлен от необходимости что-то спрашивать или отвечать на вопросы, просто брал, что ему нужно, и делал то, что хотел.
Потом утомленный аквелифер возлежал на постели, наблюдая в свете масляного светильника, как мать и дочь завершают трапезу. На душе у него было скверно. Бойня в Желтых Скалах мало напоминала славное сражение, она не принесет ни золотого венца орлу легиона, ни фалер или браслетов [12] ему и его подчиненным.
12
Фалеры, браслеты – воинские награды.
Марк с тоской обвел взглядом убогое жилище, тщедушное тело уже не молодой иудейки, с которой приходилось делить ложе, посмотрел на пустой стол, положил руку на тряпье, покрывавшее деревянную лежанку, и настроение его совсем испортилось.
Вот уже восемь лет он верой и правдой служил империи, неся нелегкую службу легионера. Трижды ему приходилось участвовать в сражениях, а все, чего удалось добиться – пусть почетного, но невысокого звания аквелифера. На жалованье это звание почти не отразилось, а вот условия жизни ухудшились заметно. Особенно после того, как легион был переведен из Рима в Иудею на подавление восстания. И теперь он должен был неизвестно сколько жить в этой Богом проклятой провинции, постоянно участвуя в рейдах по подавлению бесконечных вылазок проклятых зелотов и прочих врагов империи. Изменит ли что-либо его сегодняшняя успешная операция? Вряд ли! Если б начальство хотело его возвысить, то оснований было предостаточно: он смел, находчив, неглуп. Но должности и звания обходили его стороной.
«Неужели, –
От этих мыслей стало еще муторнее, он откинулся на спину и уставился в черный потолок своего временного жилища.
Кто-то робко притронулся к руке. Марк повернул голову и увидел большие черные глаза Руфи.
– Чего тебе? – спросил он, сознавая, что его вопрос не будет понят.
Женщина молча протянула ладонь, на которой лежал добытый днем перстень, очевидно, выпавший из одежды. Марк нехотя поднялся, подошел ближе к масляному светильнику и стал рассматривать свой трофей, приблизив его к дрожащему язычку пламени.
«Забавная штуковина, – пробормотал он себе под нос. – Лев как живой, и камень необычный… Но это не драгоценность… Может, подарить Руфи, тем более что ободок явно рассчитан на тонкие пальцы…»
Но чем дольше он смотрел, тем больше завораживало тусклое мерцание угольно-черного камня. Перстень просился на руку, Марк машинально поднес его к правой кисти – и вдруг тот легко наделся на толстый безымянный палец с не очень чистым ногтем.
По убогой комнатке пробежал порыв ветра, огонек светильника погас, вскрикнула Руфь, заплакала Сара. В кромешной тьме Марк попытался нащупать меч, и тут произошло то, что повергло в трепет сильного, бесстрашного воина. На стене, напротив его убогого ложа, будто в сизой дымке проступило лицо человека.
– Не жалей, что сделал…
Видение исчезло, снова возгорелся тусклый огонек светильника. Но исчезнувший образ запечатлелся в памяти Марка навсегда.
– Кто это сказал? – спросил легионер, но тут же понял, что отвечать некому. Руфь не понимала вопросов, к тому же она была до смерти напугана.
Какое-то время Марк пребывал в оцепенении, тупо глядя на стоящую на коленях и раскачивающуюся иудейку, губы которой бормотали слова неведомой ему молитвы. Спустя какое-то время, он попытался восстановить в памяти мимолетно явившийся образ. Это был лик с тонкими чертами, узкими, но рельефно очерченными губами, чуть тронутыми презрительной улыбкой, холодными глазами, усами и остроконечной бородкой. То ли один глаз был больше другого, то ли на одном имелось бельмо, но они казались разными. Может, поэтому или по другой причине, но красивое лицо выглядело страшным. И взор был обращен на него, Марка. Что же сказал ему этот человек? Неужто он знает про Желтые Скалы? И про неприятное чувство от избиения безоружных иудитов? Кто он – мудрец или Бог, а может, Дьявол?.. И был ли он вообще, быть может, ему все просто привиделось? Ни на один вопрос у Марка не было ответа.
Не обращая внимания на истерические бормотания Руфи и тихий плач Сары, Марк вновь опустился на ложе и прикрыл глаза. Он чувствовал: что-то в нем изменилось, но не мог понять – что именно. Он лежал с сомкнутыми глазами, и мелкая дрожь била его мускулистое молодое тело, покрытое противным липким потом. Сколько времени он провел в таком состоянии, было не ясно. В конце концов он почувствовал, что Руфь тихо, как змея, вползает к нему в постель, и обрадовался этому. Обхватив маленькое худое тельце иудейки, он подмял ее под себя, обхватил руками и ногами… Постепенно пришло спокойствие. И улетучился страх, который, хоть в этом было стыдно признаться даже самому себе, овладел его сердцем.