Перстень Иуды
Шрифт:
– Ну, да… – кивнул Выезжалов.
– Прелестно! – невидимый собеседник жутко засмеялся.
Впечатление жути усиливалось тем, что лицо Татьяны оставалось бесстрастным, да она и неспособна была издавать такие звуки – как будто проворачивались заржавевшие шестеренки какого-то механизма.
– Прелестно! Каждый из противоборствующих инквизиторов борется за высокие идеалы одинаково – уничтожая своих сограждан! Как таким образом можно прийти к гармонии и всеобщему благополучию – ума не приложу! И как один и тот же способ может привести к противоположным целям – тоже!
– Кто вы? – набрался смелости спросить Выезжалов, глядя в пустые глаза своей жены – говорящей куклы.
– Твой хозяин. Меня называют по-разному:
– Я служу партии и органам!
– Нет, ты раб моего перстня! Им я испытываю жалкую протоплазму, копошащуюся в грязи, вдали от наших владений. Все, его носившие, были мерзавцами. Но разной степени. И перстень проявлял их жалкую сущность! Совсем недавно, всего сто лет назад, никчемный повеса Бояров, следуя кодексу дворянской чести, застрелил из-за него на дуэли князя Юздовского, порядочного проходимца. В ходе дознания следователь Небувайло запутал его и отправил на каторгу, а его помощник – писарь Рутке, завладел перстнем и стал насиловать и убивать девочек! Разве они служили Вере, Царю и Отечеству, как утверждали в присяге? Нет, они служили мне!
Лицо Татьяны было бледным и страшным, голос тоже звучал жутко, будто шел из ада, и в душу комиссара госбезопасности третьего ранга закрался страх.
– Я служу партии и правительству! – как можно тверже повторил он заученную формулу.
– Тот, кто уничтожает праведников, выдавая их за преступников, – тот и есть мой верный слуга! И белый инквизитор тоже служил мне верой и правдой, хотя вряд ли согласился бы это признать… Я разговаривал с ним на днях: он тоже искренне заблуждается и уверен, что служил благородной идее… Ты тоже считаешь, что служишь благородной идее?
– Ну… Гм… Да…
– Что ж… Скоро вы с ним встретитесь, и у вас будут очень интересные споры….
Татьяна пришла в себя, огляделась по сторонам, потерла виски и запахнула халат. Ее шатало, она шагнула вперед и, не удержавшись на ногах, села на пол, ошалело оглядываясь по сторонам. Наступила напряженная тишина.
– Что произошло? – наконец спросила она своим обычным голосом, хотя в него вплеталась легкая хрипотца, которая очень насторожила супруга.
– Не знаю, – сказал он тоже хрипло.
– Как я здесь оказалась? Я же легла спать…
– Не знаю, – растерянно повторил Аристарх. – Хочешь выпить водки?
– Хочу – сказала Татьяна, хотя отродясь водку не пила.
Новый, 1937 год они встречали дома, в узком семейном кругу. Татьяна подняла тост за то, чтобы у него на работе все успокоилось. Сидящий на другом конце стола Аристарх кивнул и выпил полный стакан водки. С тех пор как жена заговорила голосом дьявола, Визжалов не мог относиться к ней, как раньше. Он не мог забыть мертвого лица неодушевленной куклы, неподвижного рта, изрыгающего чужие страшные слова, ощущения неестественности и жути, исходящего от хорошо знакомого тела, в которое вселилась ужасная противоестественная сущность… Он старался не ночевать дома, а если приходил, то ложился на диване, избегая не то что прикасаться, а даже приближаться к супруге… Она переживала, но относила это к проблемам по службе и надеялась, что скоро все уладится.
Но наоборот – обстановка обострялась. Быстро покатились январь, февраль, март… Арестовали их бывшего соседа по общежитию Лавринова, который занимал большую должность в московском управлении. Потом в своем кабинете застрелился Катасонов… Правда, в центральном аппарате ОГПУ все шло как обычно и сотрудники начали оживать, надеясь, что на этот раз буря пронеслась стороной. Но в начале апреля грянул гром с ясного неба: Генриха Григорьевича арестовали!
А через неделю в Управлении начала работать комиссия по выявлению фактов нарушения
Увольнением из органов дело не ограничится. Если он попадет в черный список, то будет уволен из жизни. Аристарх знал, как все будет происходить. Для своих существует особая схема. Его вызовут к следователю в очередной раз, предложат подписать какие-то бумаги, объявят, что следствие никакой вины не установило и завтра он будет освобожден. Все знают, что это просто хитрость, тактический прием, но все надеются, что, может, на этот раз действительно судьба проявила благосклонность… Потом его, успокоенного, поведут якобы в другую камеру. Аристарх не понимал, почему опытные чекисты проявляют в этот момент такую детскую доверчивость. Он-то, конечно, не клюнет на этот дешевый обман! И будет знать, куда его ведут. Маршрут этого последнего прохода также хорошо известен: прямо по большому коридору, по лестнице в подвал, потом направо, еще раз направо. Тусклые лампочки освещают только верхнюю часть туловища, но в темноте под сапогами мягко начинаются опилки, значит, пришли… Сопровождающий не мешкая стреляет ему в затылок, стена впереди закрыта щитом из мягкого дерева, чтобы не было рикошета. Он несколько раз подавал докладные с предложением заменить дерево толстым слоем пористой резины, но поскольку уже давно не проводил исполнений лично, не знал – выполнено это или нет…
Бр-р-р! От этих мыслей становилось страшно. Хотелось немедленно что-то предпринять. Но что? Бежать? Чистые бланки документов у него есть, можно сесть на поезд и махнуть к границе Средней Азии. А там?.. А там его уже будут ждать коллеги из погранвойск. Да ему и не дадут добраться до границы: на промежуточных станциях состав неоднократно прочешут оперативники из транспортных органов…
Нет, этот выход не годился. Нужно здесь доказать свою полную лояльность, преданность делу партии, верность традициям ЧК! И он это делал. Страницу за страницей исписывал своим ровным мелким почерком, подробно рассказывая обо всем, что могло как-то охарактеризовать Генриха Григорьевича Ягоду и своих коллег-руководителей. Вспоминал незрелые и сомнительные высказывания, передавал интонацию, комментировал выражение лиц и даже толковал скрытый смысл каждой фразы.
Первым арестовали его протеже, старшего майора Шпагина. Потом адъютанта Сергея. Потом настал его черед: в кабинет вошли три человека из специальной следственно-оперативной группы, предъявили ордер на арест, срезали знаки отличия, обыскали, обнаружив висящий на шнурке перстень, и отвели в камеру подземной тюрьмы. Он знал, как формируются специальные следственные бригады: вызывают оперативников из провинции, которые ни с кем в Москве не связаны, никому тут не обязаны, а значит, готовы рыть носом землю, чтобы получить нужный результат, зарекомендовать себя перед начальством и остаться в столице навсегда. Не знал он только одного: какое из его прегрешений будет положено в основу обвинения.
На допрос его вызвали душным августовским вечером следующего дня. В следственном кабинете, который он неоднократно проверял, чтобы дознаватели не расслаблялись, незнакомый капитан госбезопасности сразу взял быка за рога.
– Скажите, гражданин Визжалов, с какой целью вы изменили фамилию? – судя по суровому лицу капитана и по его тону, следователь считал, что цель была самой низменной и, несомненно, преступной.
– Для благозвучия, – растерянно ответил Аристарх. Он не ожидал, что речь пойдет о такой мелочи. – Я написал рапорт, как положено, и получил санкцию Генриха Григорьевича…