Шрифт:
Летняя равнина, ограниченная с востока известняковыми холмами, покрытыми травой, а с запада лесом. Ближний холм заканчивается скалой, в которой почти на уровне земли вырублены четыре пещеры с низкими и тесными отверстиями. Перед пещерами, в сотне футов, большой, плоский валун со следами крови; на нем острые кремни. Между валуном и пещерами на груде камней восседает мускулистый волосатый человек. На коленях у него толстая дубинка, сзади прижалась к земле женщина. Справа и слева от него двое таких же мужчин с дубинками в руках. Поодаль, ближе к валуну,
Помолчите, вы! (Полуобернувшись к женщине.) Посмотри, чтобы они молчали. Ему все время ночью кажется, что подползает змея. Никто, кроме меня, не сможет урезонить такого, разве только обезьяний вождь… На кого ты так пристально смотришь? На Оуна? Оун, подойди-ка сюда!
Я твой слуга.
Ты глупец, Оун!
Хо-хо! Оун — глупец!
Хо-хо! Оун — глупец!
Почему я глупец?
Разве ты не бубнишь нараспев какие-то непонятные слова? Ночью я слышал, как ты пел у пещеры странную песнь.
Да, я пел. То были волшебные слова, они родились во мне ночью.
Разве мужчина может родить? Почему ты не спишь, когда темно?
Я плохо спал, я видел сны.
Откуда у тебя сны? Ты же съел только свою долю мяса. Или ты убил в лесу оленя, но не принес его к священному камню?
Слушайте, слушайте! Он убил в лесу оленя, но не принес мясо к священному камню.
Помолчите, вы! (Обращаясь к Але.) Последи за тем, чтобы они молчали… Оун, ты убил оленя, а мясо припрятал?
Нет. Ты знаешь, я не умею охотиться. Мне скучно торчать целый день на дереве с камнем и ждать, пока по тропе пройдет зверь. Те волшебные слова проснулись во мне, когда ночью не пришел покой.
А почему к тебе не пришел покой?
Потому что ты бил свою женщину, и она плакала.
Да, она громко плакала. Раз ты все равно не спишь, отныне будешь ночью охранять пещеры. И вот, когда придет тигр Гарр и ты услышишь, как он рыщет среди камней, ты высечешь из кремня огонь, которого он боится. Гарр приходит к пещерам каждую ночь.
Гарр обнюхивает камень!
Помолчи. (Але.) Если он не угомонится, Ок и Ан изобьют его дубинками… Оун,
Это были чудесные слова. Вот они:
А к:
Ты не только глупец, ты лжец: смотри, день пока никуда не уходит.
Но день уже ушел, когда во мне рождалась песня.
Значит, ты должен петь эту песню только ночью, а не днем. Но берегись, не разбуди меня! А то я тебя так стукну, что из глаз посыплются звезды — и прямо в пасть Гарру!
В моей песне есть и о звездах.
Твой отец, Ан, до того, как я убил его большими камнями, очень любил забираться на верхушки высоких деревьев и тянуть руку кверху, пытаясь схватить звезду. Я сказал ему: «А что, если это колючки от каштанов?» Все племя хохотало над ним. Он тоже был глупец. Так что же ты поешь о звездах?
Я начну сначала:
Светлый день уходит куда-то, Становится грустно, грустно, грустно…
Вот опять врешь: надо говорить «становится грустно», а не «грустно, грустно, грустно». Когда я говорю Але: «Набери сухих листьев», — я ни за что не скажу: «Набери сухих листьев, листьев, листьев». Ты самый настоящий глупец!
Ты самый настоящий глупец!
Он самый настоящий глупец!
Да, он глупец. Однако продолжай, Оун, расскажи нам о колючках от каштана.
Я начну снова:
А к:
Смотри, не скажи «куда-то, куда-то, куда-то»!
Я твой слуга. Позволь мне продолжать, и племя пусть порадуется.
Говори!
Я начну еще раз:
Светлый день уходит куда-то, Становится грустно, грустно…
Я же приказал, чтобы слово «грустно» ты говорил только один раз. Неужели ты хочешь, чтобы Ок и Ан избили тебя дубинками?
Но если я так слышу эту песнь — «грустно, грустно…»
Если ты еще раз понапрасну повторишь «грустно», я прикажу отвести тебя к священному камню.
Нет, нет! Я твой слуга. Только послушай меня:
Светлый день уходил куда-то, Становится грустно.
Ох! От этого мне еще более грустно, чем в ту ночь. Ведь песнь эта…
Эй, Ок! Ан! Возьмите-ка свои дубинки!