Первое имя
Шрифт:
— Славная у тебя коллекция, — сказал он. — Моя сестренка Женя тоже теперь каменными цветочками бредит, хочет их собирать. Ты поучи ее этому делу, ладно?
— Что вы, дядя! — усмехнулся Паня. — Я, конечно, ей все расскажу, только камешки — не девчонкино занятие. У них там альбомчики, стишки, фантики, всякая глупая чепуха.
— О Жене ты так не суди. Это дивчинка боевая, она и в шахтенки, чего доброго, полезет.
Он хотел рассказать что-то о своей сестре, но из передней послышались голоса.
Слово бабушки
Постукивая легкой можжевеловой палочкой, в «ребячью» комнату вошла бабушка Уля. А кто же на Горе Железной не знает Ульяны Ивановны Дружиной! Маленькая? Да, пожалуй, маленькая, а кажется высокой, потому что держится прямо, идет — словно плывет, и палочкой не подпирается, лишь мерит дорогу. Добрая? Да, добрая и приветливая, но это не сразу поймешь. Когда бабушка молчит, лицо у нее строгое до первого ласкового слова. Шамкает? Нет, говорит она чисто, певуче. А одета она всегда одинаково: черная юбка, черная в белых горошинах кофточка и темный, с неяркими красными цветами полушалок, сколотый булавкой под подбородком.
— Нечего, Наташенька, для такого дела докторшу тревожить, если кость цела. И сами авось не хуже управимся… Ну, где тут болящий страдалец? — сказала бабушка Уля, села на стул возле Паниной кровати и стала корить его, постукивая палочкой об пол: — Что ж ты, козел, сигаешь, не глядя, куда тебя сдуру ноги несут? Нет на вас удержу, горняцкие ребята, никак вам дюжина голов в плечи ввинчена, что одной не бережете!
Отругав для порядка Паню, она пересела на край кровати, осмотрела больную ногу и цокнула языком, запечалилась:
— Косточки-то целы, да сдвинулись, рассорка у них получилась. Ох, озорные, неуживчивые!.. Ума не приложу, как быть, как хворь-болезнь извести… Может, ты от великого ума знаешь, козел? — Заметив невольную улыбку своего пациента, бабушка тихонько засмеялась: — Что веселишься-то? Испортить, значит, твое дело, а поправлять другой должен? Вишь, порядок какой завел!
Сухие, теплые, чуть дрожащие пальцы бабушки Ули, поглаживавшие больную ногу, вдруг стали очень твердыми, сильными и резко повернули ступлю. Косточка, глухо щелкнув, заняла свое место, но отплатила за это острой болью, пролетевшей сквозь все тело, как огненная стрела. Паня взвизгнул и откинулся на подушку, а Наталья поднесла руки к щекам.
— Ух! — вздохнул Паня, сконфуженный собственным визгом.
— Обошлось, обошлось! — Бабушка Уля укрыла Панину ногу полой халата и пересела на стул. — Болит нога? Ничего, не долго уж ей болеть позволено. Ты на нее недельку не наступай, не тревожь, а потом хоть пляши. Я докторше Полине Аркадьевне скажу, пускай придет, ножку посмотрит. Мою работу она не похает. Это верно!
— Спасибо, бабушка дорогая! — поцеловала старушку Наталья. — Я так испугалась, когда Паня закричал…
— Без крика как можно… — Бабушка рассказала Полукрюкову, который все еще сидел у письменного стола: — Наслушалась я, молодой человек, крика на своем веку. В старые времена, ну, каждая горнячка знала
— Теперь, кажется, все обстоит благополучно. — Полукрюков встал и попрощался с Паней: — Поправляйся, удалец! Я сестренке передам, что ты ей камешки свои покажешь и лекцию прочитаешь.
— Прошу вас, проведайте Паню, и спасибо вам за все! — с благодарностью проговорила Наталья.
Она пошла проводить Полукрюкова до порога, а бабушка Уля спросила у Пани:
— Кто такой, откуда на Горе Железной взялся?.. Из Половчанска?.. Великие мужики в Половчанске, о них давно слух идет: живут в глине, а сами каменные.
Некоторое время она молчала, отдыхая, потом вспомнила:
— Зачем меня кликал? Что надобится?
— Вот, бабуся… — Паня, перегнувшись, достал из-под кровати медный подсвечник. — Я это на дружинском огороде нашел, где ты горох, помнишь, садила…
— Глянь, горняцкий светец! — удивилась старушка, разглядывая подсвечник. — Как же это так, на огороде нашел? Не на гряде же?
— Ты, бабуся, только Наташе не говори… Я в старую шахтенку завалился. Там в борту подсвечник торчал…
— Должно быть, дружинский, чей же еще! — решила бабушка. — Непременно дружинский!.. Свекровь-матушка мне, молодушке, сказывала — была у Дружиных рудобойная копушка-шахтенка на огороде, еще при дедушке Семене Карповиче, да сталось так, что скоренько ее закрыли.
— А зачем закрыли?
— Ну как же, от хозяев, от Демидовых. Прознали Демидовы, что народ на своих огородах колотится, рудицу выковыривает… Сказывала свекровушка, постучал ночью сосед, кричит: «Закрывайте немедля промысел-то! Завтра приказчики по огородам с обыском пойдут. У кого своевольная копушка объявится, у того огород отнимут да еще плетюганов на хребет насчитают». Дружины баньку раскатали, бревнышками шахтенку заклали, а бабы голосить, бабы голосить… — Бабушка говорила задумчиво, не отрывая взгляда от подсвечника, будто горняцкий светец воскрешал в ее памяти давно слышанный рассказ о горе-беде в семье рудокопов. — Дружины рудицу Старому заводу возили, только поправляться стали, ожили, а закрыли шахтенку-кормилицу — и заголодовали. Велики ли в хозяйском карьере заработки были! Никак не прокормиться… — Она вздохнула. — А ты зачем в гору сунулся, по какой нужде, озорной-неученый?
— Малахит искал… — грустно улыбнулся Паня.
— Ой, глупый, да разве на старых огородах малахит водится? — засмеялась бабушка. — Орешковую руду там копали, серы в ней ни-ни, без обжига в доменку шла… Малахит на старых медных отвалах поищи. На счастье, гляди, и найдешь.
— На отвалах даже кусочков мало, старатели всё забрали, а мне порядочную глыбку нужно… Понимаешь, бабуся, Гранильная фабрика камень на фанерки распилит, доску малахитом выклеит и золотом напишет, кто на Горе Железной по-геройски работает. Доску почета во Дворце культуры навсегда повесят…