Первое имя
Шрифт:
— Смотри, дело какое! — с уважением произнесла бабушка. — А где камень взять, коли так?
— Если бы я знал!
— Ты погоди, погоди… — что-то припомнила старушка, просветлела, стукнула палочкой об пол и уже совсем уверенно пообещала: — ты погоди, может и узнаешь, козел. Прямо слово говорю — узнаешь!
Заторопилась и ушла…
Как обрадовался Паня этому обещанию! Чего бы он не дал, чтобы тут же обо всем расспросить бабушку Улю, но что поделаешь, если нужно соблюдать постельный режим…
Старушка идет по горняцкому поселку, прижимая к груди светец, завернутый в
Жена горняка стирает во дворе белье, погрузив сильные руки по локоть в пышную пену.
— Беленько стирать, целенько носить! — мимоходом желает бабушка Уля обиходнице, как в горняцком поселке называют хороших хозяек.
— Спасибо на слове, на доброй воле! — откликается обиходница.
В садике у почты молодая женщина показывает подруге своего первенца, и сладко потягивается младенец, вскинув над головой розовые кулачки.
— Тянись до неба, а и выше неба не грех! — присказывает бабушка.
И благодарно отвечает мать:
— Ой, было бы так, родненькая!
Доярки общественной фермы, гремя ведрами, бегут на выгон за полуденным удоем.
— Море под коровок! — желает им бабушка Уля. — Во подойники белы снега, на щечках маков цвет.
Это значит: пусть морями-океанами льется в подойники густое молоко, неся здоровый румянец детворе Горы Железной.
Доярки кричат:
— Бабуся, пойдем с нами, молочную пенсию выдадим!
Бабушка Уля не отвечает на их шутку.
— Для почета, гляди, камень малахит нужен. Ну как же, дело-то какое доброе! — бормочет она и спешит к своему домику, постукивая по асфальту можжевеловой палочкой.
Все же Полукрюков решил продолжить дело, невольно прерванное из-за Пани, — побывать сегодня в карьере возле пестовской машины, посмотреть на работу знатного стахановца. Попрощавшись с Натальей, он пошел той же дорогой, которую только что проделал одним духом, неся Паню за плечами. И удивительное дело: сейчас, налегке, да к тому же спускаясь под гору, он шел медленно, даже как будто с трудом, и часто оглядывался, хотя дом Пестовых уже скрылся за взгорьем. И чувствовал Степан, что случилось что-то очень важное, сразу изменившее его планы и намерения. Еще два часа назад ему казалось, что самое главное для демобилизованного старшего сержанта Степана Полукрюкова — это поступить на вечернее отделение горно-металлургического техникума, поскорее привыкнуть к своему экскаватору № 14, поучиться у лучших экскаваторщиков Горы Железной, присмотреть на касатке хорошее место для своего дома. Но теперь эти заботы как-то сразу отодвинулись, потускнели, потому что в его ушах звенел, пел голос девушки: «Спасибо вам за все!» И светились перед ним глаза, синие, как небесный камень… нет, гораздо синее…
И так задумался Степан, что даже о времени забыл, и поймал себя на том, что стоит перед гранитной глыбой, загородившей тропинку. Ну, правда, очень любопытный выдался камень, причудливый. Можно было подумать, что безглазый древний зверь, выбравшись из тьмы земных недр, нежится на солнышке. Да, зверь: голова уткнулась в землю, по-кошачьи подвернуты
Полукрюков вытер платком лоб и поставил ногу на камень.
Безлюдно было вокруг, сухим теплом веяло от гранита, прогретого солнечными лучами.
— Экий ты! — пробормотал Степан. — Ну, зачем хороших людей зря обижаешь?
Оглянувшись, он сдвинул фуражку на затылок, выбрал, с какого бока удобнее подступиться, и взялся обеими руками за шершавый камень. Ноги великана будто срослись с землей, бугры мускулов на плечах чуть не разорвали гимнастерку, шее стало тесно в воротнике.
Глыба вздрогнула, оторвала морду от земли и вдруг встала во весь рост, чтобы обрушиться на дерзкого смельчака. Но Полукрюков еще крепче уперся ногами в землю, выдержал многопудовую тяжесть и, рванувшись вперед, переборол ее. Неуклюже кувыркаясь, тяжело ухая, глыба скатилась под откос и шумно шлепнулась в мочажинку.
Полукрюков выпрямился.
— Я тебе! — сквозь зубы проговорил он и, смущенный своей выходкой, заспешил в рудничный карьер.
Гости
— Просто не знаю, что с тобой делать, — сказал отец, сидя возле Пани со стаканом чая в руках. — Это же надо умудриться — играючи, ногу вывихнуть! Что за игры у вас такие резкие, не понимаю… Хоть бы скорее занятия начались! Может, меньше времени для баловства останется. — Он остановил себя: — Ну, об этом у нас разговоры еще будут, а теперь ты отдыхай, поправляйся. На здоровой кости все быстро заживет… Спи, сынок!
Осторожно подоткнув одеяло вокруг Пани, Григорий Васильевич провел ладонью по его голове — нет ли жара, погасил свет и ушел в столовую.
Отцовская ласка больно упала в сердце.
Паня не вытерпел этой боли, сел на кровати.
Он еще не знал, как поступить, его еще удерживал стыд, но все яснее становилось, что больше нельзя, невозможно таиться от человека, которого так обеспокоила Панина беда, который сделал для Пани все, что можно: вызвал доктора, отвез Паню в поликлинику на рентген — нет ли перелома кости, принес из магазина кулечек со сливами и ни разу не выругал Паню, а напоследок сказал так мягко, участливо: «Поправляйся… Спи, сынок!» Да разве можно было после всего этого хитрить, выбирать удобную минуту для признания! Нет, будь что будет, лишь бы сбросить с души нестерпимую тяжесть.
— Батя… — жалобно позвал он.
— Пить хочешь? — догадался Григорий Васильевич.
Он налил в стакан воды из графина, вошел в «ребячью» комнату; не зажигая света, подошел к Пане и сказал:
— Пей, не пролей.
— Батя, я как сегодня ногу вывихнул? — порывисто начал Паня, задержав руку отца в обеих своих. — Я Наташе неправду сказал, а тебе всё как есть… Я в шахтенку на старом огороде полез да упал… Ты сядь, батя.
Отец выслушал его рассказ, не сделав ни одного движения, потом высвободил свою руку, все еще державшую стакан, из Паниных рук и ушел в столовую.